Що знакового створила українська література за роки незалежності, щоб вирватися за ці локальні рамки, щоб привернути до себе світову увагу, щоб дати поштовх самій собі, а може й усій українській культурі, які нові підходи вигадала? Може щось і вигадала та створила, але кому про це відомо? Та нікому. Тож не дивно, що ми не входимо до еліти сучасної світової літератури. Жорстока правда капіталізму полягає у тому, що сьогодні не вкладаючи грошей неможливо щось отримати. Бо література, твір, письменник – це такий самий продукт, як і кока-кола, головна мета якого є продаж. Навіщо створювати продукт, якщо його не купуватимуть? Минула вже доба романтиків, які писали тому? що не можуть не писати, хоча й вони часто публікувалися лише через те, що людині банально треба їсти. Минули радянські часи, коли весь процес спонсувала держава і варто було лиш писати під спільну сопілку. А кому охота вкладати гроші в літературу, яка банально не окуповується?

Давайте поставимо собі питання: чи взагалі прагне цього українська література? Успіху, впливу, впізнаваності, слави, великих тиражів. Саме література, а не влада чи так звана еліта. Не дивлячись на численні декларування цих намірів, ми не є розвинутою літературною державою. Справа не тільки у неідеальному законодавстві, поганому істеблішменті, відсутності критики тощо. Може справа в забитій еліті? Ми не те шукаємо. Ми шукаємо іншого. Ми не шукаємо того постмодернізму, який зараз активно ходить літературним світом, збираючи жнива, а віднаходимо/створюємо власну ідентичність, якої в нас не було, і шлях до сучасної світової літератури будуємо не через постмодернізм, а через історичні пошуки відібраного в нас модернізму. Іншими словами, ми йдемо у ту ж саму точку, але іншим шляхом, і коли ці шляхи перетнуться – невідомо. Я аж ніяк не хочу сказати, що нам не потрібно досліджувати власне минуле, але допоки в Україні не з’явиться цікава, популярна, впізнавана і багатотиражна книга, яка змусила б читати усіх (як-то Гарі Поттер для дітей), до тієї миті ці історичні розвідки, як і взагалі література, будуть справою деяких. Чому це має бути саме український роман українського автора? Хоча б тому, що ментально він має бути нашим і відповідати нашому світосприйняттю. А поки що ми відкриваємо іншого, не затертого ідеологіями, Шевченка, але хто про це дізнається, якщо країна банально не любить читати, не поважає власних авторів і взагалі нічого про них не знає, і звинувачувати у цьому населення є найменш логічно – тому ці товсті книжки аналізів власних класиків теж ще доведеться проаналізувати з часом.

Найдоречнішим порівнянням сучасної української літератури є саме з російською, бо на час розпаду Країни Рад вони були на одному рівні. Якщо Україна шукає європейську ідентичність, то для Росії, що все більше схиляється в тоталітарний бік та на власний центризм в усьому, ця ідентичність є слов’янською та імперською, при чому без України вона уся піде на дно. Наші сусіди пішли прямим шляхом до сучасної літератури, лише місцями змінюючи наповнення, а ми досі губимося пошуками, розгрібаючи власні міфи. Тому чи можна дивуватися, що Мінаєв, Пєлєвін та Акунін є не менш популярними в нашій країні, ніж Андрухович, Іздрик та Жадан? А що знають про цю трійцю вітчизняних авторів у тій самій Росії? Цілком риторичне питання. Очевидно, що суч.укр.літ. – це справа західної та центральної України і Сергія Жадана, який радше є гарним виключенням, будучи родом з Харкова. Та ж сама Одеса за роки незалежності не дала жодного відомого/пристойного українського письменника, а потуги молоді на зразок Йвана Козленка далі за намагання не йдуть. Тож про яку загальну ідею чи повагу може йти мова? Де той самий сильний інтелектуальний лідер?

Виникає враження, що протягом довгої дистанції ми щось непомітно втратили, але мова не про модернізм. Україна билася за власну незалежність, в тому числі й літературно: з 1989 по 1991 в Україні вийшло близько 1200(!) назв самвидаву, тому говорити про літературний потенціал можна. Більшість європейських літератур можуть пов’язати зародок певного нового художнього напряму з певним автором та твором – найчастіше він або перший у подібній художній системі, або дуже характерний для неї. Чи можемо це зробити ми у контексті постмодернізму? Важко стверджувати, що сьогодні у світовій літературі домінує постмодернізм, але він є чимось на зразок зірки, на яку орієнтуються. Сьогодні українських постмодерністів у літературі можна перерахувати на пальцях двох рук. Їх можна назвати інтелектуальною інтелігенцією, хоча деякі з них і виглядають як безхатьки з району Молдаванки в Одесі (аналог Бутово, Гарлем та Борщагвіка). 1937

Складається досить стійке враження, що разом із занепадом власної літератури ми пропустили заповіді одного зі своїх пророків. Він прийшов, ми його пошанували, але так і не зрозуміли, про що йшлося. На мою скромну думку, роман Юрія Андруховича «Перверзія» включає у себе не лише чи не найбільші, найнаболіліші та найактуальніші проблеми незалежної України, але й в’яжеться (чи не перший) зі світовим постмодерністським дискурсом, – хай і постколоніально, але тим не менш. Роман цей вийшов у 1996 році.

У цьому контексті варто згадати іншого українця, який двома сторіччям раніше, вміло пожартувавши, дав хід українській літературі – Іван Котляревський. Особисто мені Юрій Андрухович видається таким собі осучасненим Котляревським. Він так само як і його більш древній колега започатковує нову віху в українській літературі, хай перший того свідомо і не бажав. А чи бажав того другий? Так чи інакше, він щось народжує. До Котляревського не було того, що діти у школі називають укр.літ. До Андруховича дуже сумнівним є поняття суч.укр.літ, принаймні без нього воно видається неповноцінним. Про карнавалізацію обох говорити не варто, бо це є самоочевидним. Цитати. Обігрування. Гра форм. До того ж, сам романтизм у багатьох речах є дуже схожим на той самий постмодернізм.

Звісно, фігура Андруховича в суч.укр.літ є недоторканною, а його твори за п’ять-десять років після публікації стають ледь не канонічними, але є таке відчуття, що десь між «Рекреаціями» і БУ-БА-БУ та «Дванадцятьма обручами» є білі плями, не досить відомі для зацікавленої публіки. Це при тому, що у 2004 році Андрухович приніс у жертву Перфецького (герой роману «Перверзія») на вівтар революції, пишучи йому поему та закликаючи повертатися до України, – очікування повернення Перфецького співпадає із поверненням сподівань, але за іронією долі очікування на нього (безнадійне) виявилося так само безпідставним, як і на реалізацію сподівань (безнадійне?). Після цього будь-яка експлуатація образу Перфецького видається недоречною, хоча напевно це не дуже турбує Андруховича, позаяк у кожному новому романі він вдягає старий образ в нову оболонку, чим лиш натякає на його колишні іпостасі.

Таким чином, я хочу зазначити, що ми пройшли свою розвилку, від якої мали прямувати до нашої постмодерністської сучасної літературної Мекки світового контексту.

Автор: Максим Міклін
Джерело: http://sumno.com/article/suchukrlit-ta-nepomichena-zapovid-jiji-proroka/

A Foreword and an Afterword by the ‘publisher’ (the guise Andrukhovych assumes in this work) frames the text, providing some perspective. The Foreword introduces the central character, the pivotal event of 11 March, and offers some explanation of the material assembled here to document what (might have) happened. The Afterword is less summing up (admitting; “considerably more of the unexplained and unclear remains than one would expect”) than conclusion — a specific conclusion suggesting that, in fact, there was no suicide.

Much of the book does feel more like an episode in a life, rather than it’s summation; the alternative ending — that Stakh walked away — an appropriate mysterious-dramatic exit (as opposed to the overly melodramatic finale of actual suicide).

Perfetsky, the “Ukrainian poet and culturologist”, is at the centre of the book, the material, presented in thirty-one chapters, largely focussed on him — but there are a variety of approaches and perspectives. Perfetsky’s own accounts make up a significant part of the narrative, but there are also other accounts: reports to a ‘Monsignore’ by those who keep an eye on Perfetsky, letters, interviews, lectures, a summary of an opera buffa, a retelling of a video-recording, a will, and the transcript of a tape recording (without the expected tell-tale splash at the end).

Perfetsky comes from — where else ? — Chortopil (literally: ‘Devilopolis’ or ‘Demonopolis’, Naydan suggests in his notes), Andrukhovych’s favoured Ukrainian town. The book is set in 1993, the collapse of communism still relatively new, the exchange between East and West still undergoing transformations. Perfetsky is invited to the Venetian seminar (as a representative of the C.I.S.) by the foundation La morte di Venezia, and his trip there is one into a new world (which he doesn’t exactly ease into — despite (or because of) indulging in, among other things, considerable alcoholic excess). His handlers are the young Ada Zitrone and her husband, Dr. Riesenbock, whereby Ada in particular gets very close to him — while also reporting on him, as in some Cold War spy movie. (It should come as no surprise that Ada, too, can trace her roots back to Chortopil …..)

The seminar makes an enjoyable backdrop, the post-carnival absurdity of the world very much on display here. (Among the most amusing bits in the novel is the schedule that Perfetsky and the other participants are sent, describing what they can expect.) Andrukhovych indulges in a great deal of playfulness, having as much fun in devising narrative strategies and approaches to presenting the story (dividing the narrative into two columns on the page, to describe one event from two perspectives ! have Ada go through Perfetsky’s belongings and describe these various odds and ends ! etc., etc.) as in allowing a story to unfold. But he doesn’t really mean it to unfold: it’s meant to tie itself up in knots as much as it is to reveal itself. Much of this is good fun, and much is very clever, but it’s a specific kind of literary pleasure that probably won’t appeal to all. Still, especially in how he mixes it all up, shifting tone and approach from chapter to chapter (while also allowing certain approaches — Perfetsky’s own account, the reports to the Monsignore — to crop up regularly) he manages to sustain the reader’s interest (though occasionally almost only to see: what can he pull of next ?).

Perfetsky has his own ambitions and agenda

Thus will I indulge in this city. I will try to experience the hottest, the sharpest in it. I will find the most mysterious spot in it where they can’t reach me. Not the carabinieri, not the police, not the devil himself.

But, aside from the fact that others also have agendas (that often specifically centre around him), he’s easily sidetracked — “But today it’s still early” is just one excuse.

The novel builds towards Perfetsky’s lecture, but it’s not his last word, the novel continuing to its final act — or, possibly, non-act — Perfetsky writing his will and then making a final tape-recording.

Love figures prominently in the novel, a particular romantic notion: “Only love can save us from death. There where love ends, the ‘absurdity of the world’ begins”, he says in his lecture. There is his odd relationship with Ada, and he eventually tells her about his great love, his now dead wife. Perfetsky is also an Orpheus figure (and, of course, the opera buffa in the novel is called Orpheus in Venice), with that same air of fatality about him.

Perverzion offers easy satisfactions in many of its details, clever and funny set pieces and scenes, but on the whole it’s a more demanding cross-cultural text. Endnotes (both the author’s own, and additional ones by the translator) explain some of the oddities, but it’s also text that strains for strangeness, not wanting to be entirely approachable. It comes with considerable frustrations, but it can be well worth the effort.

Джерело: http://www.complete-review.com/reviews/postsu/andruky3.htm

Звать ее Ада, а его доктор Ризенбокк, частный уролог, Поссенгофен. Они везут меня в Венецию. Я оклемался только перед австрийской границей. И почти на ощупь распознал в себе необходимость наговорить что-нибудь в диктофон.
Итак, позавчера, в великопостную среду, вечером, я вышел наконец на Швабинг, на еще залитую дразнящими огнями Леопольдштрассе. Я был готов к приключениям, все просто подпрыгивало внутри. И приключение тут же меня отыскало: коренастая и красногубая мулатка, коротконогая и в короткой юбке, с невероятными округлостями, увешанная побрякушками, в обшитом блестками узком декольте, шлюха, забредшая из веселого квартала, ибо Швабинг теперь уж не тот, что во времена символизма и кайзера Вильгельма. Она стояла под фонарем и выискивала в толпе нужное ей лицо. Оказалось, что мое – как раз то, что надо: я увидел вспышку в ее глазах, она улыбнулась, я все понял, в груди похолодело, оставалось еще шагов десять, последние сто марок в кошельке совсем не гарантировали, что мы договоримся, в пяти шагах я услышал «hallo, kommst du mit?», еще два шага и я выдохнул почти ей в лицо «ja, ich komme mit, Liebling, wieviel?», она не ответила «wievil», развернулась на своих садо-мазо-каблуках и, взяв меня за руку, потянула к дому. Значит, все же была местной, из Швабинга, дверь открыла ключом, вынутым для special effect’а из головокружительного декольте, и мы очутились внутри дома, и она повела меня по лестнице вверх, то и дело оборачиваясь и улыбаясь губастой улыбкой, и я почувствовал, как восстает и бунтует воздержание последних месяцев и даже лет, побрякушки на ней просто с ума сводили, я хотел вставить прямо на лестнице, пригнув ее к перилам и задрав символическую юбчонку из красного шелка. Но она держалась на безопасном расстоянии и подымалась все выше и выше куда-то на девятый этаж, непрерывно напевая на своем тропическом, похоже амхарском, языке. Наконец, мы оказались в переполненном помещении, накуренном и окуренном экваториальными благовониями, подсвеченном зелеными и красными лампами, где все без исключения пели…

… Ого, я и не заметил, как мы пересекли австрийскую границу. Прочел лишь «Киферсфельден» – что-то вроде «Поля жуков». Сложенные из камней стены по обеим сторонам шоссе, и вот уже горы, мы въехали в горы, оказалось, тут до хрена снега, доктору Ризенбокку – это я о тебе, о тебе – даже пришлось нацепить темные очки. Он ведет машину и ни слова не понимает по-украински. А вот жена его – другое дело. Она все понимает, украинские корни. Сидит, как положено, рядом с ним на переднем сидении, Frau Riesenbock, вся в черном и вишневом, но и она меня не слышит…

Я даже не сразу въехал, где это я. Я захлебнулся сладким дымом, мне показалось, что весь я из воска, пение доносилось со всех сторон, из всех комнат, все здесь разгуливали в карнавальных тряпках, словно бы подобрали их этой ночью на помойках, моя соблазнительница растворилась в толпе мулаток, арабок, турчанок, китаянок, индусок, они украшали стены свежими зелеными ветками, кусками ярких тканей и множеством образков (никак не удавалось их толком рассмотреть); переходя из комнаты в комнату, я все пытался схватить ее за задницу: зачем ты меня сюда привела, я уважаю национальные обычаи, обряды, но ты слишком далеко зашла, ночная бабочка; а в каждой комнате вплотную на коврах, диванах, прямо на полу сидели перебравшие, загулявшие карнавальных кутилы, и все пели и пели на ломаном немецком словно псалмы или гимны (грамматические несуразицы даже мне резали ухо), но мелодия была довольно приятная, фантастически приятная мелодия, изысканная, смесь кельтского с коптским с оттенками бразильского, армянского, магрибского и румынского. Я прибалдел от этой музыки, я сам попробовал подтянуть, но кто-то из певцов осуждающе покосился на меня, мол, не по сеньке шапка, и я заткнулся…

Попав в незнакомое помещение, я сразу начинаю искать музыкальный инструмент. Я люблю фортепиано, гитару, виолончель, аккордеон, маракасы, флейту, я люблю еще кучу музыкальных инструментов. Следовательно, я начал их искать. Но не было никаких инструментов – только голоса, женские и мужские, детские и старческие, полусумасшедшие молитвы к иному богу, о лесах, медах, рощах, полях, садах, горах, лугах, травах, вратах, я тем временем повнимательней огляделся вокруг …
Битый час терся я в этой квартире, заставляя вздрагивать малайцев, персов, эфиопов…они продолжали петь, я мог разобрать только обрывки искаженных фраз, наподобие «и приидем в сияния врат германийских с юным сыном с великим рыбой аки царь плывуючей на кровь зерно наше пересыпное пропади оно в пропад пропади она в пропад дай садов нам врат германийских хлеба пива яблока золотого налива славься Отче так осоловеем в шахты сребра подземности ясной нашей темной масла дай нам масла и пива и духа великого рыбы славься Отче скушай куш наш куском раскуси пропади оно в пропад пропади она в пропад и приидем в сияния врат германийских с юным сыном с великим рыбой плывуючей аки царь на кровь зерно наше пересыпное пропади оно в пропад пропади она в пропад дай садов нам врат германийских хлеба пива яблока золотого налива славься Отче» – так распевали на своем далеком от совершенства верхненемецком ряженные Морисками и Монахами, Кавалерами и Студиозами, Носорогами и Астрологами, Миннезингерами и Нибелунгами индонезийцы, курды и пакистанцы, или палестинцы, а также албанцы, боснийцы, мавры и кхмеры, среди которых попадались, без сомнения, гаитяне, таитяне, киприоты и конголезцы, бангладешцы, кот`д`ивуарцы и буркина-фасяне, и все они довольно неплохо выводили эту сложнейшую мелодию, нечто вроде «злачный сад врат германийских стань пред нами и будь с нами впусти нож наш и нас насыть – юным сыном великим рыбой духом чар и чарами духа железом и пушкой залезь в ушко ей залижи раны мне и ему и ей и ей расти нам как в маке злак или в злаке мак славься Отче кушай нас так позлатимся в дыру солнца надземности темной нашей ясности мяса дай нам мяса и шнапса и яя великого рыбы славься Отче куш наш куском раскуси пропади оно в пропад пропади она в пропад злачный сад врат германийских стань пред нами и будь с нами впусти нож наш и нас насыть – юным сыном великим рыбою духом чар чарами духа железом и пушкой залезь в ушко ей залижи раны мне и ему и ей и ей расти нам как в маке злак или в злаке мак славься новый Исаак» – я бы презирал себя до скончания дней, если бы сделал попытку убежать, хоть чувство тревоги все усиливалось, тем более, что со мной – гостем – никто даже и не собирался вступать в контакт, мужчины продолжали петь, усевшись на пол, на ковры, на диваны и хлопая ладонями в такт, а женщины продолжали петь, внося из боковых коридоров ветки папоротника, кокосовые орехи, куски ткани, побрякушки, образки, битые граммофонные пластинки…Да вы с ума сошли – подзуживал я себя, но без ненависти или презрения, потому что вокруг происходило нечто действительно великое, единый ритуал отверженных всего мира, им пришлось выдумать своего нового бога, ведь их изводили голодом и бомбами, эпидемиями, спидом, химикатами, ими заполняли загаженные колодцы и самые дешевые бордели, на них испытывали оружие и терпение, поджигали их леса и заливали пустыни, повсюду их сразу же старались выжить, стоило им только появиться на свет; чем же они ответили – джазом? марихуаной? сотней способов любви?.. Я бродил среди беженцев, отравленный благовониями, вспышками красного и зеленого света, пением – меня легко отравить – всем, что выдумали эти беспаспортные приверженцы богатого немецкого бога, Хозяина Врат Германийских, в которые они успели в последний момент протиснуться – кто из корабельных трюмов, а кто из завшивленных тамбуров, правдами и неправдами, давая взятки, подкупая, убивая, моля, попрошайничая, подставляя задницу, играя на кожаной флейте, через Львов, через Польшу, через не могу, через восемнадцать границ и тридцать таможен – под видом эмигрантов, музыкантов, чернорабочих, колдунов, секс-машин, погорельцев, диссидентов, бандитов, повстанцев, мусорщиков, говновозов, продавцов роз в ресторанах, сутенеров, коммунистов, маоистов, студентов философии и права – они успели, смогли, вырвали для себя эту землю, эту Германию, этот достаток, спальные мешки в подземных переходах, они сделали эти города более красочными, а добрая трудолюбивая самоотверженная Германия обогрела их, накормила и напоила, но они по-прежнему чего-то от нее хотят, что-то еще выпрашивают у своего хоть и общего, но придуманного бога – чего же им еще: лесов, ручьев, альпийских лугов, замков, музеев, продления визы, крови, тепла, чуткости, денег, автомобилей, может, они хотят гражданства?!..
Я ходил среди них, как пришибленный, словно во всем виноватый, словно причина этого дебильного мира… Я немного отдохну.

Проверка паспортов на перевале Бреннеро заняла не более трех минут. Итальянский парень не проявил никаких эмоций, даже когда взял в руки мою совдеповскую книжицу.
Потом мы помчались под гору – Янус Мария разогнал свой «порше» (или не «порше») почти до двухсот километров в час, мы ворвались в края, где не было снега, где зеленела трава, края, «wo die Zitronen bluhn» (а ты, Цитрина, цвела в том краю? – что за идиотская фамилия, я по уши влюблен в одну только в вашу фамилию, госпожа Ризенбокк), солнце било в глаза, скалы пролетали с обеих сторон, но все указывало на присутствие людей: мост над стремниной, часовня, коровы на лугу, Дева Мария, руины башни, стена с обвалившейся штукатуркой, пара овец, школа за поворотом дороги, Дева Мария, пугало в саду, замок разбойников, ресторан для охотников, заправка, Дева Мария, часовня, пасека, гостиница для рыбаков, водяная мельница, кладбище, Дева Мария, девочка с корзиной, замок разбойников, гостиница с геранями (гардениями? гортензиями?), сыроварня, смятый «опель-кадет» без пассажиров, женщина в черном, Дева Мария…
Ризенбокк занервничал: слишком уж часто попадались навстречу итальянские дорожные рабочие, и приходилось сбрасывать скорость до сорока-пятидесяти, искать объезды. Итальянцы в дорожных робах были невозмутимы, как бревна.
А у Ризенбокка – да, это я о тебе, о тебе – нервный вид: длинные костлявые руки, борода, на лбу залысины, в глазах – капелька порочности. Человек на середине пути: от жизни устал, но еще не утратил к ней вкус. Я люблю таких ребят.

Между Брессаноне и Больцано мы на несколько минут остановились. Дальше машину вела Ада. Не надо оглядываться. Теперь, когда тебе пришлось вынуть наушники из ушей, я буду продолжать для тебя одной.
Наконец все демонстративно обратили на меня внимание.
Четыре девушки окружили меня – таиландка, самоанка, тринидадка и лесбиянка; покачиваясь в ритме песнопений и не переставая петь вместе с остальными, они нежно, но в то же время властно сняли с меня плащ. Я решил не сопротивляться и испить эту чашу до дна. Возможно, нечто искупить. Или обрести. Тем более, что близок был конец представления, из-за воспетых всей толпой «германийских врат» уже виднелись некоторые тому доказательства, голова пошла кругом от ароматного дыма, песня звучала все громче и выше тоном, повторы учащались, меня – без плаща и, прошу отметить, без нагрудной кирасы – ввели в самую большую комнату, куда постепенно сползались все остальные – просто невообразимое количество, никаких шансов, что они тут поместятся, но как-то помещались в карнавальных-некарнавальных нарядах. Середина комнаты оставалась пустой.
Да, я тоже думаю, что это какая-то новая секта, без сомнения.
А потом несколько парней с оленьими и бычьими рогами на голове, приплясывая, вынесли на середину комнаты войлочный коврик (у нас о такие ноги вытирают), и к общему восторгу, одновременно с финальным экстазом песнопений («золотых германийских врат дай нам проплыть великим рыбой»), поставили рядом с ним бюст из позолоченной бронзы; это их бог – догадался я – божество, божок, смахивающий то ли на питекантропа, то ли на будду, то ли на немецкого философа-материалиста, он же Страж Германийских Врат, он же Эгир, Гругнир и Фафнир, часовой заколдованного сада…
Все, кроме меня, торжественно опустились перед ним на колени. Я тоже решил последовать общему примеру, но девушки, четыре мои надзирательницы, просто не дали мне этого сделать, удерживая меня за все на свете. С последними тактами псалма пред глазами нашими предстал Верховный Святой – здоровенный малый неизвестной расы, наверное, смесь папуаса с лапландкой. Содрогаясь всем телом, он распростерся на коврике пред божеством. Тут, наконец, многочасовой гимн заглох. Но зато стартовало общее, похожее на жужжание миллиона мух, гудение. Гудели, естественно, все, кроме меня, и это мне запретили, а так ведь хотелось хоть немножко вместе погудеть…
После Тренто машину опять повел доктор урологии. Ада снова погрузилась в итальянскую оперу. Россини, Верди, Леонкавалло, Доницетти, Пинцетти. И Моцарт, Моцарт, Моцарт, который обязан был родиться итальянцем, ну хоть наполовину. Немки, особенно с юга, дико любят итальянцев. Они кончают от итальянских имен, особенно двойных, не говоря уже про тройные. Так происходят непорочные зачатия. Так родился Моцарт, повелитель моего сердца.
Но до Венеции мне не выдержать. Слишком много – гор, зеленой травы, которую я с сентября не видел, арий, беззлобных немецких проклятий костлявого Януса, пейзажа с разрушенными башнями, скорости, Ады, сидящей вполоборота; ухо, ее ухо, солнце просвечивает сквозь него, оно наливается соками, теплой спермой музыки, голосами итальянцев, линия шеи переходит в плечо, волосы, наверное, крашенные, светло-каштановые, и – руки, ладони, две птицы, опустившиеся на переднюю панель, вспархивающие иногда в такт неслышимой никому на свете музыке.
Это я загнул. Лучше: услышанной всеми на свете музыке.
Они муж и жена. Ей, наверное, тридцать. Не твое дело.

Итак, наш «феррари» (или не «феррари) мчится все дальше и дальше, мы проскочили Альто-Адидже, и горные разбойники не напали на нас, и мои бароны не пустили нам кровь, а пейзажи становятся все более невыносимыми, Юг, Юг, Юг, кедры, и сосны, и лавры, и пинии вдоль автострады, повсюду запах кофе, алоэ, мирт и аир – простой перечень, который я разобью на два столбца, каждый будет означать что-то совершенно незабываемое и, одновременно, правую и левую стороны дороги; я кайфую от названий, я просто хочу называть, перечислять, простое перечисление, от которого сжимается все внутри, я не смею нарушить его внутреннюю логику:

клумба
балкон ————————–церковь
—————————————-площадь
фонтан ———————————киоск
ступени в кустах

фонарь
калитка
столб

—————————————–витраж
макдональдс —————————-витрина
карниз ———————————овощи
тропа ———————————-тропа
—————————————-ишак
голубь
Святой Фома —————————-гнезда ласточек

Святой Петр —————————-Святой Лука
девушка в окне
Святой Рох —————————–Святой Франциск

——————–Святой Дух,

я срываю с себя одежду и остаюсь, как святой, в рубашке, дайте же мне выпить, глоток, а лучше два глотка, чтобы я не перегрелся до смерти.
Что там впереди? Верона?!..

Надо бы досказать позавчерашнюю историю, так ведь?
И вот, когда гудение достигло максимума, опять появились рогачи – жрецы, догадался я. Главный оторвал от коврика голову и просто затрясся, глядя на то, что они принесли: это был аквариум, огромный, как бочка, без водорослей, без ракушек, без камней на песке, внутри только вода и большая живая рыба, может, карп, или сом, или лещ, или белый амур, и вот – всплеск охов и ахов всего сброда – они с размаху грохают этим аквариумом об пол, аквариум долго-долго падает и – разбивается, расплескивая во все стороны зеленые струи (у меня во рту пересохло), зрелище ужасное, потому что жрецы подставляют под брызги свои темные языки, у меня внутри словно что-то оборвалось, вижу, как рыба бьется на коврике среди осколков аквариума, вижу, как Верховный достает из-за пояса тесак, знаю уже, что будет дальше, ноги подкашиваются, я уже не из воска, я – из ваты, даже не из ваты – из воздуха, первый удар тесака пробивает рыбу насквозь, но она еще трепыхается (я валюсь с ног), второй удар – все кричат «а-ах!»- пробивает жабры, но она еще трепыхается (я не дышу, воздух выходит из меня, как из дырявого мяча), третий удар – все кричат «у-ух!»- прямо в сердце, она еще немного потрепыхается и затихнет, а я: все темнота дно ноль хана молчок.

Я оклемался только сегодня, на австрийской границе. Полиция подобрала мое тело в ночь со среды на четверг под мостом Кеннеди у Австрийского парка, я лежал головой к западу, как все порядочные мертвецы. Меня привели в полусознательное состояние, но я ничего не мог объяснить. Все болело, внутри ныло, хотелось блевать, в голове звенело, но уснуть не мог. В полиции меня продержали до десяти утра, пока не объявилась эта волшебная пара – он и она, Ада и Ризенбокк, я их не знал и никогда не встречал, но они растолковали полицейским, что я необыкновенно выдающийся Хрен, меня, оказывается, все уже заждались в Венеции, все просто на стенку без меня лезут, вся Венеция скандирует «Пер-фе-цкий! Пер-фе-цкий!» – так хотят потрогать меня в этой самой Венеции; Ада и Ризенбокк совали им надушенные шуршащие листы, голубые и розовые бланки с крылатым львом, опутанным, как Лаокоон, змеями; они взяли меня на поруки, привезли к себе в Поссенгофен, определили на свою виллу, и доктор надавал мне целую кучу всякой дряни – в связи с чем я прокемарил на их супружеском ложе остаток дня и всю ночь, а они, Ада и Ризенбокк, улаживали мои дела, ездили в итальянское консульство за моей визой, покупали мне новые очки, до глубокой ночи куда-то звонили, что-то объясняли, в чем-то убеждали, пока я спал (не спал) на их широком, усыпанном крошками, раскаленными гвоздями и ореховыми скорлупками, ложе.
Я не знаю, что происходит. Я должен был оказаться в Венеции – и сегодня я там окажусь, часа через два, а то и раньше. Мне трудно подыскивать объяснения. Легче просто созерцать и шепотом перечислять: руль, дорога, трава, шея, плечо, полуоборот, полуизгиб, полусон, наполовину влечение, наполовину любовь.
Виноградники первый раз показались между Вероной и Падуей.

перевод с украинского Андрей Пустогаров

джерело: http://proza.ru/texts/2007/06/10-205.html

Украинскому писателю Юрию Андруховичу – 43 года. Он родился и живёт в Ивано–Франковске. В своё время был участником известной на Украине литературной группы “Бу–ба–бу” (“буффонада, балаган, бурлеск”). Начинал как поэт, но потом перешёл на прозу и эссеистику. Автор романов “Рекреации”, “Московиада”, “Перверзия”. Все три переведены на русский язык. Переводились и издавались по–русски также стихи Андруховича и некоторые его эссе. Он и сам много переводит – в том числе с немецкого. В последние годы Юрий Андрухович часто бывает в Германии. Он получает стипендии, которые дают ему возможность работать в своеобразном Доме творчества писателей на Штарнбергерском озере – на вилле “Вальдберта”. В одном из своих очерков (он называется “Введение в географию”) Андрухович в приподнятых тонах описал эту виллу.

“Перверзия” стала культовой книгой

В его последнем романе – “Перверзия” стилевая изысканность и интеллектуальная игра перемежаются документально–жёсткими эпизодами, возвышенная лирика вдруг срывается в сарказм, эзотерический мистицизм сменяется расшифровкой аудиозаписей… История любви украинского поэта и террориста Стаха Перфецкого и переводчицы Ады Цитриной, с которой Стах встречается на конференции в Венеции, рассказывается сразу несколькими персонажами романа, что создаёт полифоническую, почти эпическую картину повествования. Как говорится в аннотации к русскому изданию, “Перверзия” стала культовой книгой на Украине.

Наверняка можно сказать одно: Юрий Андрухович – интересный и оригинальный писатель. Это сейчас поняли и в Германии, где вышла (в издательстве “Зуркамп”) книга его эссе под названием “Последняя территория”. Вышла совсем недавно, но уже удостоилась трёх хвалебных рецензий – в еженедельнике “Цайт” (крупнейшем интеллектуальном еженедельнике Германии), а также в “Зюддойче цайтунг” и во “Франкфуртер альгемайне” – самых тиражных из серьезных немецких газет.

Интересно, что при составлении немецкого сборника за основу было взято польское издание “Последней территории”. Почему польское? Вот как объясняет это в интервью корреспонденту украинской редакции “Немецкой волны” сам Юрий Андрухович:

- В моем случае сработал, если можно так выразиться, именно польский фактор. То есть я заинтересовал немецких издателей, работавших с польскими авторами, потому что меня довольно хорошо знают в Польше, и потому что мои книги имели там успех. Издатели прочли эти книги сначала в польских переводах. Но немецкий вариант “Последней территории” не на сто процентов идентичен польскому, а процентов на семьдесят. Польский сборник стал основой. Что касается других эссе, которых в польском варианте не было, то выбирали я и переводчик Алоиз, ну, а окончательное решение принимала Катарина Раабе, редактор сборника.

- Вообще Ваши книги переведены на около десяти языков. Даже на финский…

- На финском издан роман “Перверзия”. Это тот случай, когда я никаким образом не мог вмешаться и оценить качество перевода. Но больше всего моих книг, пять или шесть, я уже сбился со счета, вышло в Польше. В России были опубликованы стихи, а также романы “Перверзия” и “Московиада”. Первый роман – “Рекреации” – в сокращённом варианте выпустил журнал “Дружба народов”. А в полном виде “Рекреации” появились в Венгрии и Канаде. “Перверзию” же издали также в Сербии и Болгарии.

Сейчас готовится швейцарское издание некоторых моих романов в переводе на французский, – две или даже три книги. “Московиада” в ближайшем будущем должна появиться на итальянском. Я получил также предложение от одного испанского издателя. Стараемся постепенно охватить весь европейский континент.

“Нужно просто начать”

- Вы в этом смысле пока – исключение. В Германии, да и вообще в Европе, так же хорошо знают ещё только одного живущего на Украине писателя – Андрея Куркова. Но он пишет по–русски. Есть ли у других украинских авторов шансы опубликоваться на Западе?

-Безусловно, есть – и неплохие. Нужно просто начать. Я думаю, что если немецкие читатели обратят внимание на первых ласточек, то со временем станет легче их убедить в том, что и в украинской литературе есть много интересных имен.

- Ваши впечатления от Германии?

- Сложные. Прежде всего, они меняются, меняются со временем. Я впервые попал сюда в 1992 году. Тогда это было всепоглощающее восхищение и влюбленность. Теперь больше стало скепсиса. Но в любом случае одна фундаментальная вещь неизменна. Это ощущение того, что страна всегда была мне очень близкой и остаётся таковой и сегодня, что мне всегда интересно здесь. Я очень люблю путешествовать по Германии, наблюдать за тем, как она меняется. И последнее. Мне кажется, что самые лучшие свои вещи я написал именно в Германии. Причем они вовсе не обязательно связаны с ней. Слава Богу, что эта страна дала мне возможность спокойно работать.

Немецкий читатель и галицийская специфика

Андрухович пишет об Украине. Точнее – о Галиции, Закарпатье, о своём родном городе Ивано–Франковске, который часто называет его старым именем Станислав. Неужели немецкий читатель в состоянии понять украинскую, тем более – галицийскую специфику? Этот вопрос мы задали редактору издательства “Зуркамп” Катарине Раабе:

- Речь идёт, прежде всего, о текстах, в которых Андрухович делает попытку объяснить свою страну. Объяснить западной публике. Его эссе – это что–то вроде выдуманной, фиктивной географии, сохраняющей какие–то топографические и исторические реалии. Андрухович умеет увлечь читателя, взять его за руку и провести по своим Карпатам, по Станиславу, по улицам города Львив, рассказывая, где именно находился Лемберг, в каком археологическом слое. Эти рассказы полны множества историй, аллитераций, украшены метафорами, поэтическими параллелями… И понимаешь, что литературный инструментарий Андруховича – более точный, чем теодолит и другие инструменты, которые обычно используются в геодезической съёмке, что его поэтическая география даёт более верное представление о его родине, чем страницы географических атласов.

Всё это звучит очень красиво, но издательство, естественно, не может ориентироваться только на вкусовые пристрастия его редакторов. Необходимы было оценить и коммерческие перспективы сборника Андруховича. Как представлял “Зуркамп” неизвестного в Германии автора да ещё с достаточно экзотической тематикой?

- Знаете, мы сказали представителям книготорговых организаций и журналистам: в будущем году, после того, как в мае произойдёт расширение Европейского Союза и к нему присоединятся наши восточноевропейские соседи, у нас будет общая граница с Украиной. Юрий Андрухович пишет о ней как о границе между Европой и “чем–то другим”. И я не знаю никакого другого писателя, который бы мог так же хорошо, как Андрухович, показать это “другое” по ту сторону границы.

Совместный успех

Уже можно сказать, что немецкая книга Юрия Андруховича – это успех и автора, и издательства. То есть, наверное, можно ожидать новых переводов, новых книг. Будет ли это опять только эссеистика? Жаль, если так, потому что, конечно, главные произведения украинского прозаика – его романы. Как оценивает Катарина Раабе перспективы сотрудничества издательства “Зуркамп” с Юрием Андруховичем?

- У нас есть конкретные планы. В мае 2004 года выйдет “парный” сборник польского писателя Анджея Стасюка и Андруховича “Моя Европа”. В него будут включены великолепные истории Андруховича о его предках, о его семье. Мы рассматриваем также вопрос об издании одного из его романов и ждём, когда он закончит новый роман, над которым сейчас работает. Есть, правда, очень серьёзная проблема. Это проблема перевода. В отличие, скажем, от Польши, где только что вышел роман Андруховича “Перверзия”, найти в Германии квалифицированных переводчиков художественной литературы с украинского на немецкий язык, да ещё таких, которые могли бы адекватно передать непростую прозу Андруховича, его словесную игру, жаргонизмы, его оригинальный стиль – очень трудно.

Но переводчик эссе Андруховича, вышедших сейчас в издательстве “Зуркамп”, справился с этой трудной задачей блестяще. Во всяком случае, если судить по рецензиям в трёх авторитетных немецких газетах, задающих тон в литературной жизни Германии.

Франкфуртское издательства “Зуркамп” часто берётся за такое сложное в творческом и коммерческом смысле дело, как переводы и публикация книг восточноевропейских авторов. Можно назвать только некоторые имена. Это, кроме, Пётр Алешковский, Андрей Битов, Андрей Дмитриев, Олег Юрьев, Юрий Мамлеев… На открывающейся вскоре Франкфуртской ярмарке они представят свои вышедшие на немецком языке книги – между прочим, рядом с лауреатом Нобелевской премии по литературе прошлого года Имре Кертесом, который тоже является автором издательства “Зуркамп”. Неплохое соседство, правда?

Автори: Леся Юрченко, Ефим Шуман, НЕМЕЦКАЯ ВОЛНА
Джерело: http://www.dw-world.de/dw/article/0,2144,985119,00.html

Yuri Andrukhovych’s play “Orpheus, Illegal” is currently playing at the Dusseldorf Schauspielhaus. The work has been rewritten several times to accomodate the growing disillusionment with life after the Orange Revolution and Europe’s increasingly cold shoulder. An interview with Barbara Burckhardt.

Barbara Burckhardt: The hero of your play “Orpheus, Illegal”, the travelling poet and political activist Stanislaw Perfetzki, seems to be not only your alter ego, but also identical to the protagonist of your third novel “Perverzion” (read excerpt), who likewise travels to Venice to attend a conference and falls in love with the beautiful Ada. That was in 1996. What has changed in Perfetzki’s world in the past nine years?

Yuri Andrukhovych: The play and its characters are more political than the novel was. This is partly due to the conceptual formulation of the Dusseldorf project, which was aimed at addressing European phobias about Eastern Europe, and in part to my own politicisation in recent years. I wrote the novel in 1994/95, in one of the first phases of political stability in Ukraine. It’s a very Baroque, postmodern and polyphonic search for evidence, which is much more interested in trying out stylistic, artistic possibilities than in political visions. I finished the first version of “Orpheus, Illegal” in October 2004, although the deadline was in fact the end of the year. I knew that after October 31 and the first round of voting in the fateful Ukrainian elections, I would have no time and – more importantly – no inner resources for writing. It was all or nothing. This first version is marked by a pessimism that stems from experiences prior to the Orange Revolution.

The Ukrainian elections turned out to be far more exciting than people expected. There was the dioxin attack on Viktor Yushchenko and the week-long demonstrations under the orange symbol on Independence Square in Kiev. There was a proper, peaceful revolution and in the middle of December, you gave a rousing speech (read full English translation) to the European Parliament in Strasbourg in which you demanded that the EU accept Ukraine into its union.

Yes, it was a time of absolute euphoria. There was this feeling that the Ukrainian people who had been kept in a state of apathy for decades had suddenly proved they had the wisdom and strength to bring about democratic renewal after the brutal and corrupt system of Leonid Kuchma. This had never seemed possible before. European politicians flocked to Kiev and talked to us with respect, even wonder. This fuelled hopes which were soon extinguished. We were all hoping to hear “We want you” but after two months we were offered nothing more than vague talk of being “close neighbours”. It was a rude awakening, which I worked into the second version of the play in February to March this year.

Europe’s reaction was certainly disappointing. But the Orange Revolution also failed to keep its promises. A week before the premiere of your play in Dusseldorf and nine months after the revolution, Viktor Yushchenko got rid of his prime minister and fellow campaigner Julia Timoshenko with allegations of corruption.

My country is extremely disoriented at present. I feel like a child whose parents are going through a messy divorce. Yushchenko is a politician with integrity, but he’s also slow and hesitant. He’s a good banker but he lacks the charisma of Timoshenko, who’s a brilliant speaker and an accomplished liar. Julia Timoshenko has turned out to be a narcissistic, power-crazed figure who obviously only used the revolution to further her own ends, and who wouldn’t have stood a chance without Yushchenko’s popularity. It is no surprise that they’re going their separate ways, but nobody thought it would happen so quickly or that they’d be so stupid about it. The split has destroyed people’s trust and I fear the old apathy is back, based on the general assumption that all politicians are dirty. The only positive aspect, perhaps, is that this feud was fought in public for the first time. The overall sense of disappointment is huge. But there might be a silver lining. The previous government was a bunch of divas; this one, at least in part, is made up of grey technological bureaucrats. This could signal an end of narcissism. What we are left with is the familiar feeling that we have to start all over again. But since the Orange Revolution, at least we know that the people are prepared to give it a go.

In your play, Perfetzki escapes by feigning suicide. Where does he go? Where can he go?

If I only knew … In February 2005, when the problems were starting to emerge, I wrote a poem which still has not been published although everybody talks about it. It is a plea to Perfetski to come back, because this is his time now – his chance to start all over again. Perhaps he’ll do as I tell him.

The Europe in your play doesn’t seem to be a convincing alternative. The near-death researcher Casallegra talks about a “heart deficiency”, in your collection of essays “The Final Territory” you talked about the “Woolworthisation” of the old continent. You imagine Venice, the cultural symbol of Europe, as a sinking city.

My history with the West is a tale of disappointment too. After independence in 1992, I went to Germany for the first time and spent three months on a literary grant at the Villa Waldberta near Munich. Afterwards I wrote a text “Introduction to Geography” which is so euphoric, so naive that it makes me blush to read it today … I might as well have been kissing Bavarian soil. Around that time I also spent 16 hours in Venice and was utterly captivated. It felt more like home to me, all those cultural ruins, more unkempt than Bavaria, but much more picturesque. I saw Ukraine on the verge of crossing over to this fascinating old Europe.

And today?

In my countless visits to western Europe this year I’ve got to know the ignorance of the West. They know nothing about us but think they know it all, and they’re not prepared to learn a thing. Deaf ears are everywhere, stereotypes, a self-satisfaction that results in stagnation. There are no cultural perspectives in this self-satisfaction, in France even less than in Germany. In the USA where I lived for ten months in 2000/01, things were different. I experienced a very different interest, a curiosity, although this was purely within the academic world.

In “Orpheus,Illegal”, Casallegra predicts that an epidemic will break out in Venice by which he means Europe, an “epidemic of dehumanisation”.

Casallegra is a carnival philosopher. The carnival in general, not just in Venice, represents the essence of European vitality, of liveliness, of intoxicated escape from routine which renews people and keeps them authentic. This is a tradition which seems to be disappearing in Europe.

Carnivalism was central to the Bubabu project which turned you into a sort of pop poet in the years following 1985. Another Bubabu representative, Zuzu Mauropule, also appears in the Venetian congress in “Orpheus, Illegal”. What is Bubabu?

Bubabu stands for burlesque, balahan (a farce or chaos in ancient Hebrewand which went on to mean a “fairground booth”) and buffoonery. It is a collective project involving Viktor Neborak, Oleksandr Irvanets and myself, three very different poets, united solely by the stylistic device of irony. By the way, although we see one another very infrequently these days, the project would work as an ideal model for a Ukrainian government: we have tolerated each other for 20 years although we are all Ukrainian and as we say in this country, “For every two Ukrainians there are three presidents.”

We combined readings of our poems with theatrical performances and rock music. It was a poetry-carnival, circus-art, the highest and lowest side by side. We wanted to get away from poetry readings where half the audience fell asleep within 15 minutes. We wanted to make an impact, touch people, and we had audiences of between 12 and 400 at over 100 performances, in opera houses in Kiev and Lemberg among other places. In 1998 we founded the Bubabu Academy and every year we selected a “poem of the year”. The winners were invited to participate in our performances and were awarded a bottle of the most expensive schnapps we could get our hands on.

A high percentage initiative.

Yes, and it worked very well for quite a while. In 1994, we celebrated our 100th anniversary – which we arrived at by adding together our ages; in 2000 we celebrated our 1,000th anniversary. Then this year was the 20th jubilee with two performances in Kiev and Lemberg. We are really a bit too old for Bubabu, and the next generation of poets which is unbelievably serious, sad and boring is highly critical of us. The good thing is, though, that our audiences are exactly as young as they were in 1985, between 18 and 25. My novel “Perverzion” was really my farewell to Bubabu. The congress in it is called “the post-carnivalistic absurdity of the world”. But the carnival continues.

Yuri Andrukhovych’s “Orpheus, Illegal” next plays at the Schauspielhaus in Dusseldorf on November 18.

*

The article originally appeared in the magazine Theater heute from November 2005.

Yuri Andrukhovych was born in 1960 in Stanislau, today called Ivano-Frankivsk, in Galicia, West Ukraine. He has been publishing poems, novels and essays since 1982. Andrukhovych currently lives and works in Berlin on a DAAD stipend.

07/11/2005

Джерело: http://www.signandsight.com/features/446.html
Автор: Barbara Burckhardt

У статті розглядаються особливості поетики такого нового для української літератури жанрового утворення, як постмодерністський нелінійний роман. Робиться висновок, що роман Ю. Андруховича «Перверзія» не може бути названий постмодерністським нелінійним текстом через те, що він ще не переорієнтований з ідеї «твору» на ідею «тексту», який можна продукувати.

THE UKRAINIAN POSTMODERNIST NOVEL: REALITIES AND CRITICS
(on the instance of «Perversion» novel by Yuriy Andrukhovych)

The article considers the peculiarities ofpoetics ofsuch a new Ukrainian literature genreformation
as a postmodernistic unlineal novel. The author concludes that «Perversion» novel by Yuriy
Andrukhovych cannot be defined as a postmodernist unlineal text because it has not been yet re-oriented
from the idea of the «literary work» to the idea of the «text», which can be produced.

Останнім часом в українській літературі з’яв-
ляються твори, які наша критика відносить до
постмодерністських. Одним із найбільш резо-
нансних серед них можна вважати роман Ю. Ан-
друховича «Перверзія». Разом з творами О. За-
бужко «Польові дослідження з українського сек-
су», М. Павича «Хозарський словник» критик
Василь Костюк розглядає його як постмодерні-
стський. На думку критика, всі ці романи виріз-
няє фрагментарність та спорідненість з постмо-
дерністським пастишем. Критик наголошує саме
на їх фрагментарності і вважає, що «у ситуації
постмодернізму фрагмент став чи не найвираз-
нішою ознакою плюралістичного світогляду та
світо-сприйняття» [1]. В. Костюк вважає, що ідея
незавершеності знаходить своє втілення у фраг-
менті, що і дає можливість називати ці романи
постмодерністськими. Саме цю ознаку критик
вирізняє як спільну рису романів М. Павича «Хо-
зарський словник» та Ю. Андруховича «Первер-
зія». Крім того, роман М. Павича «Хозарський
словник» В. Костюк розглядає в контексті нових
жанрових утворень, що підготували появу гіпер-
тексту.
Т. Гундорова також звертає увагу на роман
«Перверзія» Ю. Андруховича, вказуючи, що він
повністю побудований із «текстів» (можна нара-
хувати п’ять різновидів) і варіацій письма (їх ЗО -
за кількістю розділів у романі). Критик визна-
чає комунікативну модель цього твору як «не-
йняття віри» і називає роман «перевертнем, пер-
версією іншого тексту, можливо, ще (чи ніколи)
не написаного» [2].
Н. Зборовська, досліджуючи постмодернізм
Ю. Андруховича у дзеркалі футуризму М. Се-
менка, пише, що автор «Перверзії» володіє ідеєю
цілісного світу, але не володіє здатністю її худож-
ньо втілити, тому текст з’являється у стані відсут-
ності форми, передаючи наявність неоформле-
ного [3].
Г. Мережинська, досліджуючи стратегії побу-
дови постмодерністської прози, визначає три
найбільш специфічні моделі «нелінійного» рома-
ну, одній з яких і відповідає твір Андруховича
«Перверзія». Вона виокремлює такі моделі:
1) гіпертекст («Хозарський словник» М. Пави-
ча); 2) відновлення втраченого чи неіснуючого
тексту, або коментарів до тексту («Ім’я троянди»
У. Еко, «Перверзія» Ю. Андруховича); 3) взає-
мопроникнення снів героїв тарізних ментальних
світів із віртуальних світів («Хозарський слов-
ник», «Чапаев і пустота» В. Пєлєвіна) [4].
Відсутність канонічного (остаточного ав-
торського) тексту, фрагментарність, неоформ-
леність, нелінійність – ось ті характеристики, на
яких, як ми зазначали, наполягають критики,
розглядаючи роман Ю. Андруховича «Первер-
зія», і які вирізняють його з-поміж інших сучас-
них українських романів та дають можливість
говорити про його нетрадиційність і постмодер-
ністськуналежність.
Перед тим як зосередитися на аналізі твору
Ю. Андруховича «Перверзія», з’ясуємо особли-
вості поетики такого нового для української літе-
ратури жанрового утворення, як «нелінійний
роман». Спробуємо поглянути на питання, не
проголошуючи сам факт наявності даної форми
єдиним інструментом для визначення жанрової
моделі постмодерністського роману, як це ро-
бить Г. Мережинська у своїй монографії «Ху-
дожня парадигма перехідної культурної епохи:
російська проза 80-90 років XX ст.».
Усі суперечки й дискусії навколо постмодер-
ної прози врешті-решт наводять на думку, що не-
визначеність і плутанина, притаманні постмодер-
ністським творам, породжені не трансформацією
жанрової ієрархії. Читач постмодерного твору не-
минуче доходить простого, але досить важливо-
го висновку: в який спосіб розповісти історію
виявилося для письменника важливішим, ніж
сама історія. Отже, основною проблемою стає
мова – людина вже не може оволодіти світом за
допомогою мови. Настає криза називання, яку
Ж. Дерріда назвав «децентрацією». Постмо-
дернізм проголошує тріумф тексту. Ж. Дерріда
вважав, що поза текстом нічого не існує.
Як зазначає І. Хасан, на зміну жанру прихо-
дить текст. Постмодерністський текст, змістив-
ши центр і маргіналії, спростовує будь-які спро-
би обмежити його. Текстом стає все. Літерату-
ра постає у новій іпостасі, на художній текст
обертається те, що подосі існувало як допоміжні
засоби. За таких обставин доцільніше говорити
не про існування великої кількості маргінальних
жанрів, а про нелінійне письмо як характерис-
тику гіпертексту, що поглинув і нівелював усі
наявні жанри, перетворивши їх на текстуальні
фрагменти відкритого тексту, які можуть вільно
поєднуватися й не вимагають центрованої та впо-
рядкованої структури.
Роман – це жанр, що перебуває у безпосеред-
ньому контакті з дійсністю і в стані повсякчас-
ної зміни. М. Бахтін писав: «роман не має кано-
ну. Він за своєю природою неканонічний. Він -
сама пластичність. Він постійно шукає, постійно
себе досліджує й постійно переглядає ті свої
формули, які вже склалися» [5]. Тому законо-
мірно, що роман зміг адаптуватися в ситуації
невизначеності, яка є одним із проявів постмо-
дерного стану. Тепер роман відображає відноси-
ни автора не з первинною реальністю – Богом,
світом, людиною, а зі вторинною реальністю -
текстом.
За таких умов жанрові моделі роману набли-
жаються до критики, наукового тексту, інтелек-
туальної головоломки; коли в романах попе-
редніх епох відбивався навколишній світ, то в
сучасному романі відбиваються мистецькі тек-
сти, створені в попередні часи. Сучасний ро-
маніст анатомує мистецтво, реконструює, пере-
осмислює. Коментарі, словники, виноски, ілю-
страції та ін., які раніше використовувалися для
розкриття механізмів та можливостей худож-
нього акту, тепер активно залучаються до іроніч-
ного переосмислення.
Такі жанрові моделі сучасного постмодер-
ністського роману (роман-словник, роман-таро,
роман як коментарі до загубленого рукопису)
дозволяють по-різному в багатьох варіантах про-
читувати текст. Ця відмова від попередньо зада-
ного напряму читання сприяє подоланню супе-
речності між лінійністю письма і нелінійністю
мислення. Тому такі жанрові моделі розгляда-
ються як зразки гіпертексту. Себто роман вкот-
ре, як міфічний Протей, постає у новій подобі, а
саме – як гіперроман.
Коли уявити різні моделі роману в схематич-
ному розрізі, то сюжет реалістичного роману на-
гадуватиме пряму, яка не перетинається іншими
лініями. Модерністський роман також можна
уявити як лінію, проте таку, якій сусідять інші
замкнені лінії, що окреслюють циклічність міфу.
Структуру гіпертекстового роману порівнюють
із кореневищем («грибницею», за Ж. Дельозом),
де все з усім перетинається. Це й спостерігаємо
в постмодерністських текстах М. Павича («Хо-
зарський словник»), І. Кальвіно («Замок пере-
хрещених доль», «Якщо одної зимової ночі по-
дорожній»), П. Корнеля («Шляхи до раю») та ін.
Із наперед запропонованого автором розгалуже-
ного прочитання непомітно висновується ткани-
на безконечних переплетених прочитань. Кожен
із текстів, логічно прорахованих автором, неми-
нуче вивищується над власним логічним корін-
ням і перетворюється на розгалужену крону.
У таких текстах стає можливим поєднання твор-
чого й дискурсивного підходів, що варто роз-
глядати як проекцію принципу побудови тексту
на сам текст. Саме цю особливість постмодер-
ністського твору Е. Кафаленос назвала невизна-
ченістю, яка порушує послідовність сюжету
постмодерністського твору [6].
У нас літературознавча теорія гіпертексту роз-
роблена мало, нею займаються здебільшого
вчені західних університетів. Дедалі частіше у
російських наукових виданнях з’являються праці
з проблем гіпертексту в галузі лінгвістики та
комп’ютерних наук. Можливості творення і до-
слідження гіпертексту зростають і в Україні. Для
розвитку теорії гіпертексту в літературознавстві
виникає потреба розробити відповідну терміно-
логію, придатну для аналізу художнього тексту.
М. Суботін у розвідці «Теорія та практика не-
лінійного письма (погляд крізь призму «Грама-
тології» Ж. Дерріда)» звертається до названої
праці відомого теоретика нелінійного письма й
намагається визначити передумови виникнення
такого неоднозначного явища, як гіпертекст [7].
Дослідник висловлює думку, що лінійне пись-
мо підтримує і стимулює тенденції нелінійності
в сучасному мисленні. Сьогодні форма мис-
лення заходить у суперечність із формою письма:
нелінійний рух думки важко фіксувати лінійним
текстом. Безмежний текст потребує простору для
мандрів думки. Нинішні тексти вже не можуть
бути представлені на письмі лінійно, тобто
у формі книжки. Лінійні тексти презентували єди-
ний, завершений і замкнутий зміст, представле-
ний у вигляді впорядкованої ієрархічної струк-
тури. Ж. Дерріда всіляко прагне вирватися за
межі лінійного тексту й «замкнутості» книжки.
Його метод «деконструкції» – це спроба подо-
лати обмеження пласкої поверхні паперу й вий-
ти в багатовимірний простір тексту. М. Суботін
так визначає функції нелінійного письма в куль-
турі: «Нелінійне письмо, розриваючи одновимір-
ність тексту, надає простір рухові думки, надає
їй змогу рухатися у різних напрямах, здійсню-
вати переходи в інші виміри» [8].
Що ж таке гіпертекст? Дослідники поки не
дійшли згоди в цьому питанні. Так, наприклад,
Ю. Хартунг і Е. Брейдо дають таке лаконічне ви-
значення цього явища: «Гіпертекст – це просто
засіб нелінійного подання інформації» [9].
А М. Візель вважає, що «гіпертекст – це подан-
ня інформації як зв’язаної мережі гнізд, в якій
читачам вільно прокладати шлях у нелінійний
спосіб. Він робить можливими множинність ав-
торів, розмивання функції автора та читача, роз-
ширення праці з нечіткими межами та множин-
ність шляхів читання» [10].
О. Дедова визначає гіпертекст як «текст пев-
ної структури, що передбачає можливість вибо-
ру послідовності виведення й читання інформації,
тобто текст так званої нелінійної структури» [11].
Розробляючи лінгвістичну концепцію гіпертек-
сту, дослідниця виокремлює такі основні струк-
турні елементи гіпертексту: 1) окрему інформа-
ційну одиницю (під якою можна розуміти будь-
який маргінальний жанр: словникову статтю,
коментар, візуальний малюнок); 2) засіб, що
уможливлює перехід від однієї інформаційної
одиниці до іншої,- тобто гіперпосилання.
М. Візель також розглядає гіперпосилання як
найважливіший елемент структури гіпертексту.
Посилання, або стрибок у гіпертексті, – це коно-
тація, що матеріалізувалася. Таке посилання, на
думку М. Візеля, є не що інше, як живе втілення
проголошеного У. Еко процесу заміни «гутенбер-
гової цивілізації цивілізацією образу: алюзії ви-
ходять на поверхню, стають грубішими, візуалі-
зуються, виносяться на “світло”» [12].
Специфіку гіпертексту О. Дєдова описує за
допомогою таких термінів, як нелінійність і гіпер-
текстуальність. Нелінійність розуміють як втілен-
ня діалогічного світобачення. Нелінійність уне-
можливлює пересування тексту в наперед зада-
ному напрямі інформаційних одиниць (бо тако-
го визначення напряму просто не існує), вгаду-
вання авторської логіки в послідовності викла-
ду,- адже немає того, що ми звикли називати
«початком» і «кінцем». Гіпертекстуальність вті-
люється у відкритості й незакінченості неліній-
ного гіпертексту, що завжди може бути дописа-
ний як у ході творчої роботи самого автора, так
і за рахунок зовнішніх, «чужих» текстів. Цей
процес сприймається як доповнення гіпертексту,
а не як зміна чи порушення його структури.
Додавання нових текстів та виносок розширює
інформаційний простір гіпертексту, не порушу-
ючи сутності вже наявних одиниць та зв’язків.
Щодо особливостей побудови й рецепції
гіпертексту, то слід брати до уваги співвідношен-
ня таких понять, як гіпертекстуальність та інтер-
текстуальність. Інтертекстуальність – це при-
сутність у письмовому тексті великої кількості
раніше створених текстів, які можуть існу-
вати й поза волею автора. Гіпертекстуаль-
ність — це демонстрація та унаочнення закла-
дених у тексті зв’язків; поза цією системою
матеріалізованих зв ‘язків гіпертекст не існує.
Таким чином, гіпертекстуальність матеріалізує
алюзії. Сьогодні гіпертекст із технічного засобу
перетворюється на художній засіб, який «про-
мовляє своїми гіперпосиланнями» [13].
Спробуємо визначити головні характеристики
гіпертексту, про які говорять майже всі дослід-
ники (В. Візель, О. Дєдова та ін.). Усі ці якості -
і це досить важливо – присутні саме в худож-
ньому гіпертексті. Дисперсність гіпертексту -
інформація надається у вигляді невеликих фраг-
ментів-гнізд, і ввійти в цю структуру можна
з будь-якої ланки. Нелінійність гіпертексту -
читач змушений сам обирати шлях прочитання,
створюючи при цьому свій текст. Гіпертекст ска-
совує жорстку фіксованість тексту, його віднос-
ну жанрову чистоту, що є фундаментом теорії
і практики будь-якої критики. Критик не може
прочитати гіпертекст цілком, бо це «непрочиту-
ваний» текст. Мультимедійність, або різнорід-
ність – застосування всіх засобів впливу на чи-
тача, технічно можливих у даній системі,- від
суто літературних (вибір оповідної техніки та
стилістики) із залученням друкарських (шрифт,
верстка, ілюстрація) і аж до найскладніших
комп’ютерних (звук, анімація та ін.).
Наприклад, усі ці характеристики гіпертексту
представлені в «хаотичних» романах П. Корне-
ля, М. Павича, І. Кальвіно. Тому до цих творів
можна застосувати термін «гіперроман», а їхню
жанрову маргінальність можна визначити як
індивідуальну жанровість постмодерністського
тексту. Від питань теоретичних перейдемо влас-
не до роману Ю. Андруховича «Перверзія», що
його Т. Гундорова визначала як твір, який важко
читати, але текст, який цікаво досліджувати.
У публікації «Два “художні тіла”» сучасної
прози», присвяченій детальному стильовому
аналізові творів Ю. Андруховича та Є. Паш-
ковського, критик Марко Павлишин зазначає,
що потяг до формального контролю спостері-
гається у прозі Андруховича не тільки на рівні
речення, а й у побудові твору в цілому [14]. Тобто
М. Павлишин підкреслює, що Ю. Андруховичу
все ж таки не вдалося відійти, «відірватися» від
«формального контролю» за структурою свого
роману. Він не дозволяє читачеві рухатися вільно
і читати роман так, як йому «заманеться», тут
автор веде читача «за руку» по сюжету свого
твору. Цю особливість прози Ю. Андруховича
запримітив і Валерій Шевчук: «Він, Андрухович,
абсолютно розкуто, вільно володіє не лише сти-
лістичною, а й художньою культурою і часом
просто-таки блискуче творить художні форми,
чи, як я люблю називати,- «художні тіла» [15].
З огляду на ці зауваження відомих критиків і
враховуючи те, що про «філософію» роману, тоб-
то царину його внутрішнього змісту та ідейних
тем, написано і сказано дуже багато, є резон
звернутися до «художнього тіла» роману, тобто
його формального імпульсу. Неправильним буде
сказати, що Ю. Андрухович створив свою влас-
ну поетику, але важливо зауважити, що він твор-
чо використав досягнення світової літератури,
тобто приділив максимум уваги зовнішньому
фактору тексту та вирішенню його формальних
завдань.
Передовсім варто з’ясувати вихідний прин-
цип роману. У чому він полягає? На нашу дум-
ку, вже сама назва роману визначає його жанр
та архітектоніку. «Perversio» y перекладі з лати-
ни означає «перекидати, руйнувати, повністю
змінювати» [16]. «Перверзія» Ю. Андруховича
- це одночасно і роман-подорож, і розслідуван-
ня, і постмодерністський хаотичний роман, і вод-
ночас цей твір спростовує всі ці жанрові моделі.
Що можна сказати напевне про твір Ю. Андру-
ховича, то це те, що архітектоніка роману – це
лінійна побудова, яка хронологічно передає по-
слідовність подій. Кожній події, яка відбувається
з протагоністом, відповідає певний епізод тексту,
і цей епізод (чи фрагмент, чи маргінальний жанр)
має відповідне друкарське оформлення.
Однак попри те що роман «зітканий» з «мар-
гінальних» жанрів (щоденників, роздруківок,
диктофонних записів та комп’ютерних текстів,
газетних інтерв’ю, семінарських виступів, нау-
кових доповідей, запрошень, програмок, репор-
тажів, службових депеш тощо, він не передба-
чає можливості вільних комбінаторних операцій.
Його потенційна аксіальність (твір не має на-
скрізного сюжету, однак не піддається довіль-
ним комбінаторним операціям або піддається їм
украй важко), про яку згадує автор-упорядник,
так і залишається голою декларацією: «Нумера-
ція кожного з опублікованих документів, позна-
чена мною у правому верхньому куті, належить,
ясна річ, мені, оскільки й послідовність публі-
кування документів запропонована мною. Ціка-
во, наскільки іншою може бути ця послідов-
ність?» [17].
Авторська декларація про вибірковість чи од-
ночасність читання тексту радше підкреслює об-
межені можливості цього тексту, що їх Ю. Анд-
рухович намагається надолужити. У постмодер-
ністському тексті вся увага читача сконцентро-
вана на вибриках друкованих знаків. І не мож-
на сказати, буцімто тут форма є зміст, а зміст є
форма. Текст треба сприймати як плетиво, тка-
нину із різноголосих і різнокольорових дис-
курсів. У такому постмодерністському тексті
неможливо без наслідків перегорнути кілька
сторінок, щоб відпочити від втомливого читання.
Тому просторові, друкарські, «жанрові» маніпу-
ляції з постмодерністським текстом шляхом ком-
бінування різних типів труднощів-головоломок
стимулюють і весь час підтримують буттєвий
сумнів щодо реальності художнього світу дру-
кованої книги. У романі ж Ю. Андруховича уся
грандіозна різножанрова конструкція вмить стає
пласкою від необережного вчинку її творця, який
своїм твердженням зводить нанівець напружену
роботу читача: «Але того, що знали і знаємо, ціл-
ком вистачає, аби твердити: Станіслав Перфець-
кий не зник у водах Великого Каналу вранці
11 березня 1993 року» [18]. Тобто у романі
«Перверзія» принципи побудови тексту не про-
ектуються на сам текст, як це можна спостері-
гати у «нелінійних» романах І. Кальвіно чи
М. Павича, не відбувається поєднання творчого
і дискусійного підходів. Акт читання тексту
Ю. Андруховича – це робота, спрямована на ви-
добування змісту. Процес читання як робота (або
гра) з формою, тобто безпосередньо робота
з мовою як матеріальним означуваним, у цьому
випадку ще не можливий.
Твердження автора про неоформленість тек-
сту роману, його «пер-версійність» і фрагмен-
тарність, то це – тільки враження, яке справляє
роман при його поверховому прочитанні. Читач
стаєзаручником містифікації, якуретельно підго-
тував сам автор і яку він у кінці свого роману
розвінчує, зауважуючи, що всі фрагменти рома-
ну (а не деякі) насправді мають одного справж-
нього автора.
Велика кількість маргінальних жанрів – це
тільки спроба стилізації, яка має на меті збли-
зити твір з поетикою таких постмодерністських
романів, як «Шляхи до раю» чи «Хозарський
словник» (деякою мірою «Улісс»). Для суто кон-
структивних завдань зміст повинен бути нейт-
ральним. Предметом моделювання у постмодер-
ністських творах може бути лише чиста форма
прообразу, і жодні асоціації не повинні пов’язу-
вати об’єкт моделювання зі сферою змісту. Тому
для абсолютизації стилю у романі Ю. Андрухо-
вича типовий для прообразу зміст мав би бути
замінений. Тим часом усі стильові варіації-фраг-
ментимають функціональнезначення іпов’язані
зі змістом твору. Сам же роман має чітку хро-
нологічну вісь, напрочуд суцільну побудову і го-
ловний тематичний стрижень – «мотив кінця,
смерті й упертого прямування до неї» [19].
Чітка оповідна вісь упорядковує всі події у
межах роману. У текст «Перверзії» не можна
ввійти з будь-якого місця, тобто його завершення
не може бути відкритим чи невизначеним. Роман
Ю. Андруховича ще не став новою автономною
реальністю, попри всі силкування автора до-
вести, що його текст захоплює подосі незаймані
виміри мови і змісту, що він творений новими
нетрадиційними засобами. Текст Ю. Андрухови-
ча – це все ще текст про щось, а не суверенний
абсолютний текст.
У постмодерністському тексті фігура автора
деперсофінікується. Сам текст «розтікається в
результаті комбінування і систематичної органі-
зації елементів» [20]. Тому акт створення тексту
постає у цій системі відліку як заохочення різних
конфігураційцьогокомбінування. ЗаР. Бартом,
скриптор може «тільки змішувати різні види
письма та зіштовхувати їх між собою, і резуль-
татом цієї роботи є не що інше, як певна конфі-
гурація “готових елементів”» [21]. Певні версії
рухливої конструкції не можуть бути заверше-
ними, сталими: письмо як продукування змісту
є одночасно і межа цього продукування, і його
заперечення: «Письмо в собі несе свій процес
стирання» [22]. Текст створюється і читається
так, що автор на всіх його рівнях зникає. У цьому
контексті читач уже не може бути споживачем,
а стає креатором тексту. Тому, на думку Ж. Дер-
ріда, однолінійний текст (тобто структура, підпи-
сана одним єдиним автором) не може бути кре-
ативним. У своїх працях Р. Варт вдавався до
таких термінів, як «нелінійне письмо», «багато-
вимірне письмо». Відповідно до його моделі
текст становить собою не лінійний ланцюг слів,
які продукують єдиний, майже теологічний зміст
(«повідомлення автора-бога»), а багатовимірний
простір. Тому метафорою тексту в постмодер-
нізмі стає не лінійний вектор, асітка. Постмодер-
нізм переорієнтовується з ідеї «твору» на ідею
«конструкції» (моделі для складання). Читач сам
може «продукувати текст, грати його, розбирати
його на частини, приводити його в дію» [23].
З огляду на все це роман Ю. Андруховича важ-
коідентифікуватиякпостмодерністський.Вінще
сповідує філософію монізму. Його зарахування
до жанрових моделей «нелінійного» роману ви-
дається завчасним через його органічну ціліс-
ність та фіксовану залежність від автора: життя
автора накладається на його творчість, а не на-
впаки, як це відбувається з постмодерністською
прозою.
Ми розглядали поняття нелінійності і визна-
чили його як одну з необхідних характеристик
гіпертексту. Роман Ю. Андруховича не відпові-
дає основним вимогам і характеристикам гіпер-
тексту. Тому, виходячи з цього, на запитання,
чи є «Перверзія» постмодерністським неліній-
ним текстом, правильно буде дати заперечну
відповідь. Потенційна аксіальність роману, що
про неї згадує автор у «Передмові видавця», так
і залишається незадіяною. Безліч маргінальних
жанрів, використаних у романі, щільно «піді-
гнані» у відповідності з наскрізним сюжетом
роману. Якщо у гіпертексті різноманітні маргі-
нальні жанри виконують роль фрагментів інфор-
мації й заохочують читача до різноманітних ком-
бінаторних операцій, то у романі «Перверзія»
вони тільки підкреслюють обмежені можливості
тексту і демонструють спроби автора вирватися
за межі диктату друкованого рядка. Щодо мож-
ливості вважати роман Ю. Андруховича пост-
модерністським твором, то спробуймо означити
його як такий, що перебуває на шляху до пост-
модернізму.

1. Костюк В., Денисенко Т. Модерн як поле для експери-
менту (комічне, фрагмент, гіпертекстуальність).- К.,
2002,- С. 77.
2. Гундорова Т. Література і письмо, або місце нового в
українській літературі // Світовид.- 1997.- № 3.-
С.113.
3. Зборовсъка H., Ільницька M. Феміністичні роздуми на
карнавалі мертвих поцілунків.- Л., 1999.- С. 105.
4. Мережинская А. Художественная парадигма переход-
ной культурной епохи. Русская проза 80-90-х годов
XX века.- К., 2001.- С. 326.
5. Бахтин M. Эпос и роман.- СПб., 2000.- С. 321.
6. Див.: Kafalenos M. Toward a Tpology of Indeterminacy
in Postmodernist Narrative // Comparative Literature.-
1992.- V. 44.- № 4.- P. 384.
7. Див.: Субботин М. Теория и практика нелинейного
письма (взгляд
сквозь
призму
«Грамматологии»
Ж. Деррида) // Вопросы философии.- 1993.- № 3.-
С.33-39.
8. Там само.- С. 40.
9.Хартунг Ю., Брейдо Е. Гипертекст как объект линг-
вистического анализа // Вести. Москов. ун-та.- Сер. 9.
Филология.- 1996.- № 3- С. 63.
10. Дизель М. Гипертексты по ту и эту сторону экрана //
Иностранная литература.- 1999.- № 10.- С. 173.
II.Дедова О. Лингвистическая концепция гипертекста:
основные понятия и терминологическая парадигма //
Вести. Москов. ун-та.- Сер. 9. Филология.- 2001.-
№ 4.- С. 24.
1 2. http://www.litera.ru/slova/viesel.
1 3. http://litera.ru/slova/kornev.htm.
14. Павлишин М. Два «художні тіла» сучасної прози //
Світовид.- 1997.- № 3.- № 7.- С. 104.
l 5. Шевчук В. З відкритим заборолом. Про прозу Ю. Ан-
друховича // Прапор.- 1989.- № 7.- С. 103.
16. Литвинов В. Латинсько-український словник.— К.,
1998.- С. 486.
17.Андрухович Ю. Перверзія- Л., 2001.- С. 6.
18. Там само.- С. 288.
\9.Стех М. Хто хоче відродитися, мусить померти //
Критика.- 1999.- № 3.- С. 16-21.
20. Барт Р. От произведения к тексту // Барт Р. Избран-
ные работы: Семиотика: Поэтика.- М., 1989.- С. 419.
21. Барт Р. Смерть автора // Там само.- С. 388.
22. Там само.- С. 388.
23 Барт Р. От произведения к тексту // Барт Р. Избран-
ные работы: Семиотика: Поэтика.- М., 1989.- С. 422

Стаття в форматі PDF

ПРЕДИСЛОВИЕ
ИЗДАТЕЛЯ

Загадочное и явно
преждевременное исчезновение Станислава
Перфецкого с видимых горизонтов, случившееся в
начале марта прошлого года в Венеции, к
сожалению, не всколыхнуло глубин нашего
общества. Не всколыхнуло и поверхности его – за
исключением нескольких попутных сообщений в
телевизионных новостях да одной-двух заметок в
бульварных листках, типа "Никогда не ездите в
Венецию, господа украинские поэты!"
("Базар-вокзал" от 8 апреля и "Киевские
дела" от 10 апреля того же года), только
львовская "Идея XXI" откликнулась на это
событие (антисобытие?) более обширным
комментарием, своей совершенно неприкрытой
патетикой тяготеющим скорее к некрологу.

Ни дипломатические,
ни особые правоохранительные или силовые службы
нашего государства по поводу этого случая,
кажется, активности не проявляли. Итальянские же
органы внутренних дел удовольствовались
спокойствием украинской стороны и
невразумительными вещественными
доказательствами, собранными после исчезновения
Перфецкого в его гостиничном номере. Были
проработаны (с небрежностью, какая только
возможна) две параллельных версии – убийства и
самоубийства.

Проанализировав
целый ряд оставленных самим Перфецким
свидетельств (надиктованные аудиокассеты,
записные книжки, компьютерные дискеты и т.п.) и
совершенно не взирая на отсутствие главного corpus
delicti1, а именно его тела, которое опытные
венецианские водолазы на протяжении недели
напрасно искали в потёмках Большого Канала,
расследование было легкомысленно прекращено.

Проникновенная
статья под заголовком "Чао, Перфецкий?!"
появилась на полосах "Идеи XXI" на удивление
оперативно – уже 21 марта. Подписанная не
известной до этого читателю фамилией
"Билынкевич" (которая, думаю, без сомнения
псевдоним), эта вещь являла собой почти
болезненную жанровую смесь. Однако не могу
удержаться от искушения опубликовать её тут
полностью – со всеми плюсами и минусами, сохраняя
даже не всегда корректное правописание и
словоупотребление. Считаю, что это весьма
существенно поможет нам в обуздании дальнейшей
лавины текстов, которые содержит в себе эта
полусенсационная книжка.

"ЧАО, ПЕРФЕЦКИЙ?!

Ранним утром 11 марта
из окна своего номера в венецианском отеле
"Белый лев" выбросился в вечность вод
Большого Канала хорошо известный во Львове поэт
и культуролог младшего поколения, уроженец
города Чертополя Стас Перфецкий. Он не взял с
собой ТУДА почти ничего, оставив на письменном
столе даже очки, а на подточенном шашелем и
плесенью подоконнике распахнутого в неведомое
окна – туфли, повернутые носками "к выходу".

Узнаем ли мы, каковы
были его последние слова?..

Стах был всегда
улыбчивым, как японец. Мы знали его кротким и
нередко печальным, открытым во всём, что касается
внешнего, и в то же время наглухо закрытым во
всём, что касается сути. Когда-то мне
посчастливилось: я был его школьным товарищем, и
он всегда помнил об этом.

Стах приехал во Львов
зелёным юнцом, чтобы завоевать его. Теперь могу
сказать со всей уверенностью: ему это удалось. Он
прекрасно знал множество языков – английский,
немецкий. У него было множество лиц и множество
имён.

В кругах новейшего
богемного сообщества его звали не только
Перфецким. Иона Рыб, Карп Любанский, Сом
Рахманский, Перчилло, Сильный Перец, Антипод,
Бимбер Бибамус, Пьер Долинский, Камаль Манхмаль,
Йоган Коган, а ещё – Глюк, Блюм, Врубль и Штрудль…
И это далеко не полный перечень.

Заметили ли вы, как
много утратил наш городской пейзаж в его
отсутствие?

Он – о! – он умел летать
над улицами и потрясать кофейни как никто больше,
как молодой чёрт, вечно меняющий внешность и
наполняющий нас каждый раз новыми гениальными
стихами! На помещённой здесь фотографии вы
видите его облик периода, им самим определяемого
как "козацкий дендизм" – с гладенько
выбритой до самого оселедца на макушке головой, с
моноклем в левом глазу и во фрачном убранстве,
где, правда, вместо "бабочки" нетрудно
узнать высушенную куриную лапку как символ
протеста против ядерной угрозы.

Он постоянно рисковал
– имуществом, талантом, жизнью. Почти все его
акции – эти самонадеянные эскапады, исполненные
публично, в окружении телевидения и видеопиратов
– обещали полный провал, однако завершались
полным триумфом. Чего стоит одно только
зябко-сладостное "Воскрешение Варвары
Лангиш", исполненное при солидной спонсорской
поддержке в полночь перед одной из
полуразрушенных гробниц Личаковского кладбища,
когда из двенадцати картонных башен было
выпущено в дождливые львовские небеса множество
голубей, воздушных шаров, презервативов, ворон и
поэтических метафор?!

(Наша газета в своё
время поместила репортаж об этом неоднозначном
событии – Ред.). Или незабываемый полет над
крышами и площадями, бесстрашно начатый с
Высокого Замка – "Молодой Поэт в Когтях
Дельтапланериста"?!

Он не только
декламировал, Стах Перфецкий. Он играл и пел – с
рок-группами, симфоническими квартетами,
уличными джазменами, хорами и оркестрами
(оратория "Невольничьи ночи"), с перуанскими
странствующими музыкантами и збоищанскими
цыганами и армянами, с чертопольскими
дрымбарями, которых однажды доставил во Львов
прямо с горных пастбищ тремя военными
вертолетами, а также с Элтоном Джоном, который в
том году инкогнито побывал в нашем городе. Стас
владел почти всеми музыкальными инструментами,
но совершеннее всего играл на наших душах – на
этих совершенно не видимых невооружённым глазом
струнах своих почитателей и недругов.

Но о недругах – ни
слова.

Иногда он надолго
исчезал. И все знали: это пишутся новые стихи, это
вынашиваются новые идеи, это прогорклый кислород
бытия бьёт ему в грудь – аж до вечного спазма. Куда
он исчезал? В карпатские леса, в аравийские
пустыни? Может, вил себе дивные влажные гнёзда из
старых манускриптов и дамских чулок на
неисследованных львовских чердаках? А теперь,
куда он исчез теперь?

Он был планетой, и
вокруг него вращалось сорок спутников, он был
звездой.

Иногда – одинокой
звездой. Особенно же – когда оставался без денег.

Один-одинешёнек в
нашем большом равнодушном городе.

Он покинул этот город
– как теперь выяснилось, навсегда – ранней осенью
92-го года, устроив на железнодорожном вокзале
прощальную акцию "Двенадцать лучших
любовниц”. И каждой из них оставил что-то от себя,
какую-нибудь частицу, a kind of magic. Кому-то досталась
новенькая тетрадка стихов, кому-то – довоенная
губная гармошка, с которой ходил в бой
неизвестный солдат Вермахта, кому-то ещё -
гипсовый факсимильный слепок перфецкого члена.
Он, Перфецкий, любил дарить. Свои вещи, мысли,
образы, тело и душу. Мы и сами не замечали, как
ходим, им одарённые. Пока наконец однажды его не
стало.

В то кудрявое утро,
как написал наш другой великий поэт, "голосили
двенадцать лучших любовниц”. Как всегда
улыбчивый и близорукий, Стах Перфецкий махал
рукой с подножки медленно удаляющегося вагона.
Но поезд номер 75, как выяснилось, не шёл по
заранее назначенному маршруту Львов –
Перемышль. Он повёз нашего Стаха не в соседний
польский город, а… В НИКУДА.

Что ты делал, Друг,
между той ранней осенью и следующей ранней
весной, когда надумал, нас не спросив, свести все
счёты с жизнью в пропитанной солёными
испарениями и многовековой культурой Венеции? И
как называлась твоя последняя художественная
акция – свободное падение из гостиничного окна?
Дай ответ. Не даёт ответа!

Что осталось?
Некоторые итоги, некоторые воспоминания.

Поэтические книги
словно камни вылетавшие из его душевной пасти
(тут, безусловно, корректорская ошибка: вместо
"пасти" должно быть "пропасти"* – Ю.А.).
Вот они, в порядке выхода: "Астрология для
лохов" (Львов – Чертополь, 1989), "Ограбление в
отеле "Жорж" (Львов, 1990), "Издранное”
(Львов – Париж – Мюнхен, 1990), “Внемлите” (Львов, 1991),
"Жизнь как смерть" (Нью-Йорк – Тернополь, 1992).
Литературная эссеистика, распространявшаяся
преимущественно в самиздате: "Конкретное
чтиво" (1991) и "Возведение будуара" (1992).
Самые нашумевшие акции (из которых не все
задокументированы – наша вечная безалаберность! -
и не всегда имеют четкую привязку к датам):
"Стрийский Парк Юрского периода", "Любовь
к трем арлекинкам", "Воскрешение Варвары
Лангиш", "Приезд Государя-Императора Франца
Иосифа I во Львов летом 1855 г.", "Молодой Поэт в
Когтях Дельтапланериста", "Юбилейный банкет
в Анатомическом театре", "Пожирание Великой
Рыбы". Концерты, вечера, дискуссии, пьянки,
скандалы. Что ещё?..

Приглядимся снова к
снимку. Чуть улыбающийся, несколько ироничный,
однако, мягкий, в неестественно оттопыренном во
все стороны фраке, Стас колюче сверлит нас сквозь
монокль своим левым глазом. Правый глаз смотрит
тепло и доброжелательно, лучится любовью. Не
потому ли, что он почти ничего не видел без очков?
А, может, наоборот – именно потому, что в с ё видел.
И теперь видит всё. О т т у д а.

И. Билынкевич.

P.S. Как стало известно
экспертам редакции из хорошо информированных
источников, исчезновение (самоубийство) Стаса
Перфецкого было обнаружено на следующее утро
после его дня рождения, по иронии судьбы всегда
выпадавшего на 10 марта. В тот день ему
исполнилось… А, впрочем, это не имеет
значения".

Вот такая публикация
в "Идее XXI". Следует полагать, главный
редактор сразу же после её выхода должен был
столкнуться с серьёзными неприятностями,
поскольку уже в следующем номере, от 28 марта,
помещена меленько набранная и запрятанная в
нижний уголок страницы редакционная
"собачка": "Все слухи и инсинуации,
связанные с именем некоего Ст. Перфецкого,
редакция заведомо отвергает и опровергает.
Просим уважаемых читателей больше не обращаться
по этому поводу".

Такое заявление, само
по себе достаточно красноречиво
свидетельствующее о степени свободы прессы в
нашей демократической стране, побудила меня к
деятельным розыскам и сознательно не
афишируемому частному расследованию. Кроме того,
я считал себя обязанным делать это и как один из
тех, кто хорошо знал Перфецкого лично и кому даже
принадлежала идея одного из Стасовых имён
("Антиной", а не "Антипод", как позволяет
себе выдумывать подозрительный господин
"Билынкевич"). И, если уж речь зашла о
фантазиях, спекуляциях и фальсификациях
последнего, то стоит здесь же опровергнуть самую
кричащую из них: отель "Белый Лев" (а не
"Белый лев", как у "Билынкевича"), из
окна которого якобы выбросился Перфецкий, был
навсегда закрыт ещё лет двести назад, хотя
всяческие монаршие особы и их содержанки
действительно любили останавливаться там на
протяжении XVII-XVIII столетий.

Но вернёмся к
Перфецкому.

На протяжении
нескольких лет я напряжённо следил за
становлением этого незаурядного субъекта,
временами принимал участие в его акциях и
провокациях и, честно говоря, не мог его не
полюбить.

Пользуясь некоторыми
своими знакомствами в соседних европейских
странах, я сумел собрать определённые сведения о
деятельности Стаха в тот таинственный период,
который, не без дешевых красивостей, автор статьи
в "Идее XXI" расположил "между той ранней
осенью и следующей ранней весной". Факты, к
которым я хочу тут обратиться, это по
преимуществу отклики в прессе, свидетельства
очевидцев, почтовые открытки, программки, афиши и
т.д. Всему этому следует верить с максимальной
осторожностью, но всё-таки верить.

Графомански воспетый
Билынкевичем (ха-ха) поезд №75 таки пришёл в тот
день в Перемышль, и Перфецкий прибыл на нем. Я
утверждаю это, ибо уже через три дня, в
воскресенье, 20 сентября, состоялось выступление
Стаса Перфецкого перед украинской общиной
города. Многочисленные слушатели (общим числом
37), по окончании Богослужения в местной
греко-католической церкви (бывший гарнизонный
костел), попали на встречу со (как
свидетельствует об этом событии журнал
украинцев Польши "Отрыжка") "славным
гостем из Львиного Города и его поэтической
музой". Кроме нескольких новых и совершенно
непонятных присутствующим стихов, Перфецкий
выполнил пару акробатических этюдов, а также
ответил на вопросы о ситуации в Украине. Из всей
программы наибольшим успехом пользовались
акробатические номера, в частности хождение на
руках. Что касается музы, то ею могла быть Ева,
студентка астрофизики, варшавянка, виршеплетка и
и давняя приятельница Стаха.

Весь дальнейший путь
Перфецкого, почти до мелочей прослеженный мною,
представляет собой упорное, неостановимое и
безошибочное продвижение на Запад** с его нежными
и сосредоточенными сумерками. Мелькают, как в
калейдоскопе, огни городов, площадей, мостов,
купола соборов и университетские врата,
сомнительные пивнушки, ночлежки для венериков и
пятизвездочные отели. Как удавалось ему
пересекать границы? Об этом знаю мало. Но – что
бросается в глаза – ни одного шага на Восток! Это -
словно исполнение какой-то великой миссии,
глубинный смысл которой известен лишь где-то т а
м, на недостижимых и холодных стратегических
вершинах.

Развернём
какую-нибудь из доступных ныне карт Европы. Нас
ожидает роскошное по своей насыщенности
путешествие, которое автор подросткового романа
мог бы назвать "По следам пропавшего поэта".

Следующим после
Перемышля был Краков – город, достаточно
приученный историей к своеобразию и чудачествам.
Перфецкий, он же Иона Рыб, почувствовал себя в нём
как рыба в воде. Сначала прочитал для пяти сотен
студентов Ягеллонского университета свою крайне
загерметизированную, но блестящую лекцию о
квантитативно-квалитативных системах
стихосложения. Из других источников, правда,
вытекает, будто студентов, слушавших эту
феерическую лекцию (текст её не найден по сей
день), было не пятьсот, а тринадцать. Во всяком
случае, выступление имело настолько неоспоримый
успех, что Перфецкий захотел пожить в Кракове ещё
какое-то время. Заручившись поддержкой двух-трёх
местных хулиганов и почти криминогенов, он на
протяжении нескольких последующих дней и ночей
вакханализировал окрестности Рынка и
прилегающих еврейских кварталов, назвав эту
рискованную затею "Татарин в городе. Сцены из
истории Кракова". Итогами акции стало разбитие
четырех витрин на Флорианской, две стихийные
драки на Святоянской и Францисканской, ночные
чтения наиболее неоднозначных отрывков из
шевченковской поэмы "Гайдамаки" под
памятником Мицкевичу, а также целая телега
пустых бутылок из-под можжевеловки, ореховки,
перцовки, лимоновки, шафрановки, пива
"Окоцим" и других славянских напитков,
которыми Перфецкий, он же Бимбер Бибамус, заливал
себя и своих безымянных приятелей, не пропуская
при этом ни одного встречного краковянина.
Завершение акции происходило уже в полицейском
участке, где, объясняя свои экзотические
действия, Перфецкий мог заверять только в одном:
по его же таки предположениям, в него вселился
дух легендарного татарского всадника, который во
времена позднего средневековья выстрелом из
лука на полуноте оборвал жизнь бдительного
горниста с Марьяцкой башни. Полицейских города
Кракова эта версия не слишком убеждала, так что
дело двигалось, похоже, к суду, пока в один
прекрасный день Перфецкому (он же Карп Любанский)
не удалось неведомым способом и совершенно
бесследно выскользнуть из-за решётки и, отчаянно
работая плавниками, раствориться в непроходимой
безвестности.

Зализывая раны и
приходя в себя из пропастей полного нервного
перенапряжения, Стах останавливается на одну-две
недели в небольшом горном монастыре братьев
редемптористов вблизи польско-словацкой
границы.

Настоятелем обители
был некий отец Ремигиуш, в недавнем прошлом
исключённый из Львовского политеха за создание
сразу трёх разнонаправленных тайных кружков.
Перфецкий отдалённо знал его ещё по Львову (общее
участие в акциях протеста 90-го г.), но только
здесь, в мирном жилище посреди октябрьского
татранского пралеса, они сошлись духом и крепко
сдружились, прожигая дни в благочинности,
душевном покое, латинском и кришнаитском пении,
медитациях, сборе поздней земляники, а также в
негромких разговорах о пчеловодстве и
сыроварении.

Во второй половине
октября Стах Перфецкий, обновлённый и
просветлённый, выныривает (он же Сом Рахманский)
из дунайских вод на берега Братиславы, где без
успеха пытается выступить с публичной лекцией
"Словаки как этническая ветвь украинского
народа". Сохранилась даже афиша, правда,
яростно изорванная, очевидно, каким-то
националистом. Больше ничего в Братиславе не
произошло, если не учитывать того маловероятного
факта, что именно там Перфецкому удаётся
заполучить австрийскую визу (и не в посольстве,
как это обычно делают все путешественники, а у
самаркандского цыгана Яшкина, с которым наш
Орфейский снюхался в какой-то пригородной
ночлежке).

И таким образом, на
пути героя нашего рассказа появляется Вена -
совсем другой мир. В Вене он появляется на
торжественных приёмах, часто возникает в опере,
каждый раз в другой ложе и в ином окружении,
засвечивается в телевизионных приложениях к
светской или криминальной хронике. Совершенное
знание Перфецким немецкого языка и всех без
исключения форм времени английского глагола
создают мнение о нём, как о весёлом и интересном
комментаторе. Однако совершенно неожиданно в
один из дней он пропадает с поверхности мира и
погружается в неясные и мутные толщи.

Имеется две версии
его дальнейших венских каникул. Согласно первой,
он несколько вечеров подряд провёл на некоей
конспиративной квартире, где встречался
неведомо с кем и зачем. К слову, помещений такого
рода рассеяно по всей Вене видимо-невидимо, что
является одним из роковых пережитков империи.

Согласно другой
версии, которая выглядит более правдоподобно,
Стас Перфецкий устроился танцовщиком в
полулегальный стриптиз-клуб на
Маргаретенгюртель, где еженощно, он же Пьер
Долинский, исполнял сложные эротические фигуры
для удовольствия пожилых дам, постоянных
посетительниц.

Как бы там ни было, но
зиму того года Перфецкий встречает уже в Праге,
куда явился переодетый женщиной и с поддельным
паспортом. Правда, вся эта атрибутика тайного
агента выглядит не совсем уместно, поскольку к
тому времени Прага уже давно с нетерпением и по
важному делу ждала его: в Центрально-Европейском
университете он должен был прочитать курс под
общим названием "Откровения на заплёванных
маргинах".

Первая из лекций
оказалась для скептически поначалу настроенных
слушателей прямо-таки потрясением. Перфецкий
праздновал эту маленькую победу с упоением, на
протяжении двух дальнейших недель не вылезая из
крикливой и вонючей пивнушки "Dachovy posranec"3,
где-то на Жижкове Туда и приезжали, чтобы только
на него взглянуть, всякие выдающиеся чехи, типа
Вацлава Гавела или Эгона Бонди. Стах Перфецкий,
он же Йоган Коган, удивлял их своими
сообразительностью и прямодушием, а, кроме того,
научил всех жижковских пьяниц нескольким
украинским песням и тосту "Будьмо!".

Впрочем, когда через
две недели в университетских стенах прозвучала
уже другая лекция из цикла "На заплёванных
маргинах", реакция переполненного всяким
сбродом зала оказалась гораздо более сдержанной.
Это, однако, не послужило для Перфецкого
предостережением, и через день он самозабвенно
(чтобы не сказать "самоуверенно") отважился
на третью лекцию, хотя и сам толком не знал, о чём
должен говорить. Наказание пришло с абсолютной
неотвратимостью: уже после четвертого
произнесённого Стахом предложения в него, под
свист и улюлюканье, полетели гнилые помидоры и
бранные слова на всевозможных европейских
языках. Больше ничто не задерживало его в Праге.

На Рождество он,
Камаль Манхмаль, очутился, таким образом, в
Берлине, куда, безусловно, добираться должен был
через Дрезден. Но делал ли он остановку в
Дрездене, неизвестно и ныне. Берлин ошеломил его
бессчётным количеством лампионов, развешанных
на голых деревьях, и не меньшим количеством -
дебелых шлюх в ботфортах и с нагайками в руках,
которые с нарастанием сумерек полностью
перехватывали контроль над всеми ходами и
выходами в окрестностях площади Савиньи и
остального Шарлоттенбурга.

Стас, впрочем, не
поддался их чересчур прозрачным намекам на
ласки, тем временем пригрев себе место в
недорогом левацком ресторанчике "Terzo mondo"4,
содержащемся зевсоподобным греком Костасом и
обслуживавшемся множеством молодых гречанок,
каждая из которых кем-то приходилась хозяину. К
одной из них – следует признать, самой красивой, с
такими высокими грудями, что дух захватывало от
одного только взгляда на них, Зое, Стах Перфецкий,
он же Перчилло, проникся чем-то очень похожим на
любовь. Часами просиживая за своим столиком в
пропахшем вином и марихуаной полумраке
"Третьего мира", он, словно голодный кот,
встречал и провожал печальным близоруким
взглядом каждое появление прекрасной
дионисийки, которая, напротив оставалась к нему
почти равнодушной, иногда, правда, поднося бокал
дармового красного имигликоса. Стах всё глубже
погружался в меланхолическое оцепенение, всё
более убеждаясь в своей совершенной ненужности
никому в этом мире.

Временами к нему
подсаживался хозяин заведения Костас, и, всё
отлично понимая, как по руке читая, советовал
всё-таки забыть про Зою, которая скоро должна
отправиться домой, в Грецию, где за право стать её
мужем сейчас борются целых два жениха. Старый
грек сочувствовал Перфецкому, но предупреждал,
что в случае чего он, по давним обычаям всех южных
народов, будет кастрирован. Перфецкий благодарил
его и предлагал спеть что-нибудь вдвоём.

Бывало, к его столику
прибивался и некий Нахтигаль фон Раменсдорф, но
этот люмпенизированный актер-трагик, наследник
рыцарей и ростовщиков, умевший имитировать голос
Эдит Пиаф или Эллы Фицжеральд, ничем всё же не мог
утешить печального Стаха. Так, в одиночестве и
мертвенности, встретил он Новый год, между прочим
подготовив для Берлинской академии чувственный
доклад на тему "Древнегреческая культура и
современная греческая девушка: выпуклости и
углубления". Восемь профессоров внимательно
выслушали его, скептически поблёскивая
стёклышками, но в конце поблагодарили
аплодисментами – настолько жиденькими, насколько
это возможно у восьми профессоров.

И в эту нестерпимую
годину жизни, когда измученный бессонницами и
Зоиными очами Перфецкий начал было задумываться
над предложениями уличного бабья в ботфортах,
его нашло приглашение из Мюнхена. Кто-то
Невидимый заботился о нём, расправив крыла и
каждый раз устраивая новый спасительный поворот.
Из приглашения вытекало, что определённое
учреждение меценатского рода очень хочет видеть
его своим стипендиатом, почему и предлагает
полное обеспечение длительностью в три месяца с
жильем неподалёку от Мюнхена, совсем рядом с
Альпами, schцne Umgebung5, пятисотлетняя традиция пива,
замёрзшее озеро, горячие ванны, зачарованные
лебеди, почтовая связь с любым уголком мира,
каминный зал, свечки, мармелад, инкрустированный
клавесин для упражнений в хорошо
темперированной музыке, чуткий уход, bayrische
Spezialitдten6, редкостные породы деревьев, парковые
скульптуры, хозяйка в чепце и гетрах, необъятные
стога, птичье молоко, свежие яйца, белые седалища
холмов, Kirche, Kinder, Kьche, всё золото мира, фарфор,
майолика, токкаты и фуги, сонеты и октавы, музеи,
музеи, музеи, музеи, ja-ja, eine gute Idee, jo-jo, eine Starnberger See,
und eine feine Blechmusik, und meine kleine Nachtbumsik, und Hofbrдuhaus, und Nazis-raus,
und besser ist, dass es Mьnchen gibt – mit Franzl und Platzl und Kindl und Rudl -
wilkommen am Stachus, Herr Stach, lieber Strudl!..7

23 января Стах
Перфецкий, он же Штрудль, ступил на перрон
главного вокзала в вольной баварской столице. С
тех пор он пропадает из нашего поля зрения. Все
мои старания узнать что-нибудь о его мюнхенских
гастролях оставались долгое время напрасными.

Следующей вестью о
Стасе была, к сожалению, та, с которой мы начали:
март, Венеция, необъяснимое исчезновение, шаг в
утреннее окно…

1.

Её зовут Ада Цитрина,
а его Янус Мария Ризенбокк. Я сижу в их "альфа
ромео", предположим, что это "альфа ромео",
и мы мчимся автобаном из Мюнхена в Венецию. Из
Мюнхена. В Венецию.

Это случилось со мной
позавчера, 3 марта, в великопостную среду, в
первый день по окончании карнавала. Это была
пешая прогулка по Мюнхену в надежде увидеть
остатки неубранного праздника: кучи мусора,
битые бутылки, растоптанные хвосты и крылья,
содранные крашеные рожи. Ничего подобного я уже
не застал, потому что выбрался в город лишь
пополудни. Улицы и площади были вычищены ещё,
вероятно, до рассвета…

Я нашёл
кратковременный приют в кафе "Люитпольд",
которое разыскал по карте на Бриеннерштрассе
(или, как тут говорят, "штразе"), 11, где
позволил себе один за одним два двойных
"реми-мартен" (первый – в честь памяти Рильке,
другой – Стефана Георге). Когда мне стало совсем
тепло, я выполз из кафе и двинулся потихоньку в
сторону Швабинга, минуя Одеонсплатц и залитую
первым закатным светом Людвигштрассе. Витрины
обещали всё на свете, даже бессмертие. Никто не
посыпал голову пеплом. Тысячи прохожих двигались
рядом со мной в этом игрушечном мегаполисе. Но
порядочные люди в такой день обязаны
причаститься рыбой: Ash-Wednesday (как называл всё это
Элиот), Aschenmittwoch8 , пепел, печаль, меланхолия и рыба.

Так начинается пост…

Теперь один
лирический момент. Не доходя ещё до университета
и Триумфальной арки, я почувствовал, что настает
весна. Это было всё сразу: теплый ветер, немного
дырчатого снега, мой распахнутый плащ,
трепетание шарфа, новая рубашка, запах новой
рубашки, печёных каштанов, острых приправ, запах
ещё чего-то там, каких-то женщин, мужчин, плывших
рядом, музыка за углом, теснение в груди – я
остановился меньше, чем на миг, да где там, я не
останавливался, я понял – но какое там
"понял", когда это совсем не то слово, – и
"почувствовал" не то слово, и никто мне не
подскажет нужного слова, я услышал, что ли,
какие-то большие изменения, хотя бы одно, что-то
такое…

Её зовут Ада, а его
доктор Ризенбокк, частная урология в
Поссенхофене. И они везут меня в Венецию в своём
авто. Я немного очухался перед самой австрийской
границей. И тогда узнал – почти на ощупь -
потребность что-нибудь наговорить на этот
диктофон.

Так вот, позавчера,
вечером великопостной среды я наконец вышел на
Швабинг на залитую ещё более дразнящими огнями
Леопольдштрассе. Я был готов к приключениям, аж
внутренне подпрыгивал. Приключение тут-таки
нашло меня: приземистая и красногубая мулатка,
коротконогая и в короткой юбке, с потрясающими
округлостями, обвешанная погремушками, в обшитом
блестками тесном декольте, шлюха из каких-то
других весёлых кварталов, ибо Швабинг теперь уже
не тот, что во времена символизма и кайзера
Вильгельма. Она стояла в воротах под фонарём, и
высматривала в толпе нужные ей лица. У меня
оказалось такое, я увидел её вспышку, она
улыбнулась, я всё понял, стало чертовски зябко в
груди, оставалось ещё с десять шагов, неполных
сто марок в портмоне, которые я имел при себе, уж
никак не гарантировали нашу договорённость, за
пять шагов до неё я услышал: "hallo, kommst du mit"9 ,
ещё два шага я молчал, наконец, выдохнул прямо
перед ней "ja, ich komme mit, Liebling, wieviel?"10, она не
ответила "wieviel", повернулась на своих
садо-мазокаблуках, взяла меня за руку и подвела к
воротам. Значит, была всё-таки местной, из
Швабинга, ворота открыла ключом, ради special effect`а
извлечённым из этого сногсшибательного
декольте, и так мы очутились в доме, где она
повела меня по лестнице вверх, время от времени
оглядываясь и губасто улыбаясь, так что я
услышал, как во мне поднимается и бунтует всё
воздержание последних месяцев, и даже лет, эти
погремушки на ней были просто нестерпимы, я готов
был въехать в неё уже тут, на ступеньках,
притиснув её к перилам и задрав чисто
символическую, куцую юбку из красного шёлка. Но
она сохраняла безопасное расстояние и всё вела
куда-то вверх, на какой-то девятый этаж, что ли,
при этом всё время напевала на каком-то
тропическом языке, может амхарском. Так наконец
мы оказываемся в переполненном людьми помещении,
обкуренном и задымлённом всякими
экваториальными ароматами, подсвеченном
зелёными и красными лампами, где все без
исключения поют…

Ого, я даже не заметил,
как мы пересекли австрийскую границу. Прочитал
только "Киферсфельден", или что-то подобное,
какие-то жуковые поля.

Каменные стены по обе
стороны шоссе, наконец горы, мы въехали в горы,
всюду оказалось до чёрта снега, даже доктору
Ризенбокку – это я о тебе, о тебе – пришлось надеть
защитные очки. Он сидит за рулем и ни слова не
знает по-украински. Другое дело его жена. Она всё
понимает, сама по происхождению украинка, она
рядом с ним, на переднем сиденье, как и
полагается, Frau Riesenbock, вся в чёрном и вишнёвом, но
она меня не слышит…

Что это было за
помещение, я догнал, кажется, не сразу. Мне забило
грудь сладким дымом, я почувствовал себя почти
восковым, песни лились отовсюду, изо всех комнат,
все эти люди ходили ещё и ныне в карнавальном
шмотье, они как будто понабирали его на
мусорниках после вчерашнего, моя бронзовоногая
соблазнительница растворилась среди других
мулаток, арабок, турчанок, китаянок и индусок, они
украшали помещение живыми зелёными ветками,
полосами знойных тканей с множеством картинок, к
которым я никак не успевал присмотреться;
переходя из комнаты в комнату, я пытался всё же
поймать её за задницу, зачем меня сюда привела, я
уважаю обычаи всех народов, обряды и всё такое, но
ты слишком далеко зашла, ночная пташка, сказал бы
я ей, однако в каждой комнате сидело на коврах,
топчанах и прямо на полу полно ряженых,
анахроничных карнавальных гуляк, и все пели,
этому не было конца, с тех пор как я туда попал,
сплошное пение на испорченном немецком, что-то
вроде псалмов или гимнов, грамматические
несуразности даже мне резали ухо, но мелодия была
достаточно приятная, безумно приятная мелодия,
изысканная, смесь кельтского и коптского с
примесью бразильского, армянского, магрибского и
румынского. Я ошизел от этой музыки, я и сам
пробовал подвывать, но время от времени
кто-нибудь из певунов осуждающе зыркал на меня,
мол, не суйся, не твоё это дело, и я умолкал…

Первое, что я обычно
делаю, очутившись в незнакомом помещении – это
ищу музыкальный инструмент. Я люблю фортепиано,
гитару, виолончель, аккордеон, маракасы, флейту, я
люблю ещё множество музыкальных инструментов. В
общем, я начал их искать. Но ничего похожего нигде
не было – только голоса, женские и мужские,
детские и стариковские, какая-то полусумасшешая
молитва к другому богу, что-то про леса, мёды,
рощи, поля, сады, горы, луга, травы, врата, я тем
временем, немного сосредоточившись оглядел
жилище, это был один из типичных доходных домов
прошлого века, во Львове тысячи таких, его
возвели ещё перед сецессией, во времена бурной
эклектики идей, архитектор как будто боролся с
материалом, придумывая себе как можно больше
проблем и начиняя помещения всякими закоулками,
нишами, флигелями, мезонинами, и, кроме
распевшегося людского толчища, там никого и
ничего не было, ну ладно, несколько лежанок,
кушеток, канапе, какие-то ковры – всё как будто
только что принесённое, чужое и случайное – а в
целом – голые стены и пол; в таких условиях не
живут и даже не молятся, а тут, как видно, и жили, и
молились. И ещё – эти лампы – красные и зелёные,
нечто среднее между дискотекой и византийским
храмом, а ещё – ароматы, вездесущие ароматы – от
свечек и кадильниц, с которыми в руках время от
времени протанцовывали мимо меня перуанки,
кореянки, мальгашки, марокканки и филиппинки;
где-то и моя пагуба губастая вышивала между ними,
но я уже её и не узнал бы в этом цветнике
орошённом; потом мне пришло в голову, что это не
одно помещение, а сразу несколько когдатошних
помещений, между которыми повалены стены, весь
этаж, седьмое небо химерического
предсецессийного дома на Леопольдштрассе, или,
может, в одном из боковых проулков – не заметил…

Опля, теперь внимание!
Серое небо. Облезлый снег. Башни. Вороны над
ратушей. Черепица. Жёлтые каменные ограды.
Тишина, десятый, нет, одиннадцатый час утра,
пятница, мороз, высокогорье, Высокоальпье, что
ещё?

Тяжкие перины,
выстуженные за ночь покои в замках, кофе с
молоком, горячее вино, школьники на перемене,
далёкий звон, печные трубы, дым над трубами,
невидимые крыла – Чьи? Это Инсбрук, мои господа.
Справа в долине. Я хотел бы побыть тут. Эй, Achtung,
Achtung, mein lieber, Riesenbock, bitte, auf ein Moment stoppen!.. Ich habe manche
Problemen!..11

Ну вот. Я смог, хоть
что-то, хоть чем-то – намекнуть или что там?
Задержать это состояние, этот Инсбрук. Временами
мне делается чертовски обидно: как много всего я
упустил, коллекционер дырявый, как много
растратил, забыл, особенно там, дома. Остаются со
мной (во мне?) только какие-то тёмные дворы,
коридоры, сырые мансарды, одуванчики
вытоптанные, незасыпанные рвы, побеленные
стволы… Это уже тут, в других странах, я
заработал всем собой, всем, что я есть. Провалился
в дикие бездны настроений, аж не успевал за ними,
и испугался, что как и дома, всё почти растрачу. В
конце концов, можно бы и спокойней с этим жить.
Всё растраченное считать лишним. Всё
нерастраченное (малую толику) – необходимым. То
есть неминуемым. Но мне были намёки. Ещё раньше,
во Львове, и даже ещё в Чертополе. Я испугался, что
случайность использует нас постоянно и
ежедневно. Я хотел бы что-нибудь против неё смочь.

Так возникла идея с
этим диктофоном. Иметь его всегда при себе.
Говорить, молчать, говорить снова. Набить в него
столько всякого, сколько набивается в нашу речь.
Ясно, что и она не спасёт нас. Но она может
намекнуть, что-то подарить, сама того не ведая.
Вот, блин, такие умные мысли, что сам себе не мил.
Ну ладно.

Возвращаюсь к
позавчерашней истории. Пока помню. Жаль, что Ада
этого не слышит. Потому что я хотел бы ей
нравиться. Но она набрала с собой целую сумку
итальянских опер и от самого Мюнхена сидит в
наушниках, временами поддерживая невидимых
примадонн своим хрипловатым голосом. О don Fatale12.

По-итальянски. Она
знает итальянский. Она жила в Риме и Равенне, в
Пизе и Ассизи. Да ладно.

Я уже добрый час
толокся по этому помещению, на каждом шагу шугая
всяческих малайцев, персов, эфиопов, они всё ещё
пели, я различал только отдельные исковерканные
фразы, что-нибудь такое вроде "и паедем в
сияенье врат германийских с юным сыной с великим
рыбой плавуючей аки царь на кровь наше зерно
пересыпнуто, шлак бы его трахнул, дай нам сада
германийских врат где хлеба и пива и яблока
золотого полня славься Отче так посоловеем в
шахта серебра подземности ясной нашей тёмности
масла дай нам масла и пива и духа великого рыбы
славься Отче кушай нас и кушма кушем раскусь шлак
бы его трахнул ибо паедем в сияенье врат
германийских с юным сыной с великим рыбой
плавуючей аки царь на кров наше зерно
пересыпнуто шлак бы его трахнул, дай нам сада
германийских вратов где хлеба и пива и яблока
золотого полня славься Отче" – так они выводили
на своём далёком от совершенства верхненемецком
наречии, эти ряженые Морисками и Монахами,
Кавалерами и Спудеями, Носорогами и Астрологами,
Миннезингерами и Нибелунгами индонезийцы, курды
и пакистанцы, или там палестинцы, а ещё албанцы,
боснийцы, мавры и кхмеры, среди которых были,
безусловно, также гаитяне, таитяне, критяне и
киприоты, конголезцы, бангладешцы, кот-д`ивуарцы,
и буркина-фассяне, и все они совсем неплохо
выдерживали эту сложнейшую из мелодий,
выговаривая что-то вроде "зельный сад
германийских врат стань перед нами и будь с нами,
впусти нож наш и насыть всех нас – юным сыной
великим рыбой, духом чар, чарами духа, железом и
пушкой залезь ей в ушко, залижь раны мои да его да
её да ещё её, расти же нам как злак во мраке или
мрак во злаке славься Отче кушай нас и так
позолотеем в дыра солнца надземности тёмной
нашей ясности мяса дай нам мяса и шнапса и яи
великого рыбы славься Отче и кушмя кушем раскусь
шлак бы его трахнул зельный сад врат
германийских стань перед нами и будь с нами,
впусти нож наш и насыти всех нас – юным сыной
великим рыбой, духом чар, чарами духа, железом и
пушкой залезь ей в ушко, залижь раны мои да его да
её да ещё её, расти же нам как злак во мраке или
мрак во злаке славься новый Исааке", – я
презирал бы себя до конца дней моих, если бы
попытался оттуда удрать, хотя ощущение опасности
росло во мне, тем более, что со мною – гостем -
никто и не собирался даже поговорить или там хоть
как-то объясниться, мужчины и далее пели,
рассевшись на полу, коврах и кушетках, ещё и
прихлопывая в такт, а женщины и дальше пели,
вынося из боковых коридоров всё новые и новые
ветки папоротников, кокосовые орехи, куски ткани,
погремушки, иконки, поломанные граммофонные
пластинки… Да вы с ума посходили, – дёргался я, но
без ненависти или там презрения, потому что
вокруг творилось что-то и вправду великое,
объединённый ритуал всех обездоленных со всего
света, они вынуждены были себе выдумать другого
бога, их мучали голодом и бомбами, эпидемиями,
СПИДом, химикатами, ими заполняли отравленные
колодцы и дешёвейшие бордели, на них испытывали
оружие и терпение, им поджигали леса и
затапливали пустыни, их выживали отовсюду, как
только они рождались; чем они отвечали – джазом?
марихуаной? сотней способов любви? Я ходил между
беженцев, полуотравленный запахами, зелёными и
красными вспышками, пением — меня отравить легко
– всем, что придумали эти беспаспортные искатели
богатого немецкого бога, Владыки Германийских
Врат, в которые они успели протиснуться в
последнюю минуту – кто из корабельных трюмов, а
кто из завшивленных тамбуров, правдами и
неправдами, через взятки, подкупы, убийства,
молитвы, ниществование, влагалища, задницы, через
игру на кожаной флейте, через Львов, через Польшу,
через горло, через лёгкие, через восемнадцать
границ и тридцать таможен – как эмигранты,
музыканты, чернорабочие, колдуны, секс-автоматы,
погорельцы, диссиденты, бандиты, повстанцы,
мусорщики, говновозы, продавцы роз в ресторанах,
сутенеры, коммунисты, маоисты, студенты права и
философии – они таки успели, смогли, выцарапали,
выдрали для себя эту землю, эту Германию, этот
достаток, эти спальные мешки в подземных
переходах, они сделали эти места более
красочными, эта добрая трудолюбивая
самоотверженная Германия согрела их и накормила
и напоила и т.д., но они ещё чего-то от неё хотят,
ещё чего-то выпрашивают у своего общего, хоть и
придуманного бога – чего же они ещё хотят: лесов,
ручьев, альпийских высокогорий, замков, музеев,
продолжения визы, крови, тепла, чуткости, денег,
автомобилей, может, гражданства они хотят?

Я ходил между ними,
будто пришибленный, будто во всём виноватый,
будто причина причин этого дебильного мира… Я
немного отдохну.

Контроль паспортов на
перевале Бреннеро длился не больше трёх минут.
Даже моя совдеповская книжица не вызвала у этого
итальянского парня никаких заметных эмоций.

Потом мы ошалело
покатили вниз – Янус Мария разогнал свой
"порше", или что там у него, почти до двухсот
в час, мы ворвались в край, где не стало снега, где
были зелёные травы, это такая земля, "wo die Zitronen
bluhn"13 (а ты, Цитрина, цвела в этом краю? – что за
имя идиотское, я влюбился по уши уже в само ваше
имя, госпожа Ризенбокк14), солнце било нам в глаза,
скалы летели по обе стороны автострады, впрочем,
везде обнаруживались придорожные знаки
человеческого пребывания: мост над потоком,
часовня, коровы в травах, Божья Матерь,
разрушенная башня, облупленная стена, несколько
овец, школа за поворотом, Божья Матерь, пугало в
саду, разбойничий замок, охотничья ресторация,
автозаправка, Божья Матерь, часовня, пасека,
рыбацкий постоялый двор, водяная мельница,
погост, Божья Матерь, девушка с корзиной,
разбойничий замок, гостиница с геранями
(гардениями, гортензиями?), сыроварня, разбитый
"опель-кадет" без пассажиров, женщина в
чёрном, Божья Матерь…

Ризенбокк
занервничал: слишком часто возникали какие-то
дорожно-ремонтные итальянцы, которые никуда не
торопились, и нужно было сбрасывать скорость до
сорока-пятидесяти, искать объезды, ежеминутно
притормаживать. Итальянцы в дорожных робах были
спокойны, как двери.

А Ризенбокк – да, я про
тебя, про тебя – наделен нервной внешностью – у
него большие и костлявые руки, он весь костлявый
и большой, с бородой, а на голове залысины и в
глазах немного блудливости. С виду он как будто
на середине пути: утомлённый жизнью, но ещё
охочий до неё. Я люблю таких парней.

Между Брессаноне и
Больцано мы на пару минут остановились. Дальше
машину повела Ада. Не оглядывайся. Теперь, когда
ты вынуждена снять наушники, я продолжу свою
историю только для тебя. Дальше было так.

Наконец все
откровенно обратили внимание на меня. Появились
рядом какие-то четыре девушки – тайландка,
самоанка, тринидатка и лесбиянка – двигаясь в
ритме общего пения, и сами не переставая петь, они
достаточно нежно, но и властно начали снимать с
меня плащ. Я решил не оказывать сопротивления и
пережить всё до конца. Что-то, может, искупить. Или
просто узнать. Тем более, что конец действа
приближался, из-за исполняемых всем кагалом
"германийских врат" уже проблёскивали
некоторые его признаки, голова шла кругом от
пахучих дымов, песня делалась всё громче и выше,
повторы учащались, меня – уже без плаща – и, прошу
заметить, без нагрудного панциря, проводили до
самой большой из комнат, куда постепенно
сползались все, их делалось множество, казалось,
у них не было никаких шансов всем тут
поместиться, тем не менее как-то помещались в
этих своих-не своих карнавальных костюмах.
Середину комнаты оставили свободной.

Да, я тоже полагаю, что
это какая-то новая секта, безусловно.

Тогда вот что
происходит. Несколько типов с оленьими и бычьими
рогами на головах, пританцовывая, выносят на
середину комнаты священный войлочный коврик (у
нас о такие ноги вытирают), а перед ним, вместе с
финальными экстазами пения ("золотыми
германийскими вратами дай нам проплывть великим
рыбой"), ради всеобщего восторга выставляют
бюст – золочёная бронза в несколько увеличенных
пропорциях (по сравнению с естественными, ясное
дело), и я понимаю так, что это их божество, божище,
божок – лучше сказать, какой-то то ли питекантроп,
то ли будда, то ли немецкий философ-материалист,
он же – Сторож Германийских Врат, или же Эгир,
Грунгнир и Фафнир15, часовой заклятого сада…

Все присутствующие,
кроме меня, торжественно оцепенели перед его
божественным явлением. Когда же и я захотел
опуститься на колени, то девушки, все мои четыре
надсмотрщицы, надзирательницы, соглядатайши
просто не дали мне этого сделать, хватая меня со
всех сторон за всё на свете. С последними тактами
большого псалма, возник перед нашими глазами, как
я понимаю, Верховный Святой или что-то подобное -
здоровенный парняга незнакомой расы, вероятно,
какая-то смесь папуаса с лапландкой, с мешком на
голове, где были только прорези для глаз, ушей и
рта. Потрясая всем телом, наконец упал лицом к
божеству и расползся перед ним по коврику. На
этом многочасовой гимн наконец зачах. Но тут-таки
неожиданно зародился общий, похожий на звучание
миллионов мух, гул.

Гудели, ясное дело,
снова все, кроме меня, потому что мне и это было
запрещено, как я ни желал немножко со всеми
погудеть…

После Тренто за руль
снова взялся доктор урологии. Ада, как и раньше,
погрузилась в итальянские оперы. Россини, Верди,
Леонкавалло, Доницетти, Пинцетти. А также Моцарт,
Моцарт, Моцарт, который действительно мог быть
итальянцем, хотя бы наполовину. Немки, особенно с
юга, ужасно любят итальянцев. Они кончают от
одних только итальянских имён, особенно двойных
или тройных. Так случаются непорочные зачатия.
Так родился Моцарт, великий властелин моего
сердца.

Но я, наверно, не
выдержу до Венеции. Всего слишком много – этих
гор, зелёной травы, не виденной ещё с сентября,
этих арий, этого костлявого Януса, который время
от времени незлобно клянет кого-то по-немецки,
этого пейзажа с развалинами башен, этой скорости,
этой Ады, полуповёрнутой, вот её ухо, ушко,
просвеченное насквозь, оно наливается соком
музыки, теплой спермой музыки, итальянскими
голосами, вот линия шеи переходит в плечо, вот
волосы, кажется, крашеные, светло-каштановые, а
теперь – руки, ладони, две птицы, легли на переднюю
панель, они иногда поднимаются в такт с не
слышимой больше никем в мире музыкой.

Это я загнул. Лучше
так: со слышимой целым миром музыкой.

Теперь: ещё раз
внимание! Стихи, от которых должен освободиться.
Это импровизация. Могу кое-где промахнуться. Вот.
За что, Италия, я так тебя люблю? Шестистопный ямб,
круто! За что, Италия, я так тебя люблю? За что,
Италия, я так тебя люблю? За то, что дуешь в жопу
кораблю. Полная бессмыслица, к тому же не
шестистопный. Ну ладно, дальше. За что, Италия, я
так тебя люблю? За то, что дуешь в жопу кораблю. За
то, что ты – как гавань кораблю! А я тебя всегда,
поверь, люблю: когда люблю, но и когда блюю!

Когда слагаю эту
песнь свою, Как в роще соловей тебе пою, И
чувствую себя почти в раю, Где шлюхи шепчут нежно
"ай лав ю"! Я в центре гор, вокруг меня Тироль!
У них тут что ни слово, то пароль! Я б так тебья,
красафитса, пороль!.. А твой король надулся, будто
троль. Тироль, чего же ты такой чудак? Король, чего
же ты такой мудак? Зачем тут скалы, лавры и дубы?

Лизнуть бы шейку
кончиком кабы… Прошу прощенья, может быть, я
слишком громко.

Они муж и жена. Ей,
может быть, тридцать. Это не моё дело.

Ну вот. Наш
"феррари", или что там такое, пробегает милю
за милей, мы уже выскочили из Альто-Адидже, ни
один горный разбойник не напал на нас, ни один из
моих баронов не полакомился нашей кровью, а
пейзажи делаются всё нестерпимей, это Юг, Юг, Юг,
это кедры и сосны, и лавры, и пинии вдоль
автострады, это запах кофе отовсюду, это алоэ,
мирт и аир, это такой простой перечень, что его
можно расположить на листе в два столбика, каждый
из них будет обозначать что-то совершенно
незабываемое, но в то же время – обозначать
ориентиры по обе стороны дороги; я кайфую от
одного только называния, поэтому я хочу просто
называть, просто перечислять, это простой
перечень, от которого сводит судорогой нутро, и я
не смею нарушить его чудесную внутреннюю
последовательность:

цветник

балкон церковь
площадь

фонтан киоск ступени
в кустах

фонарь

арка

столб

витраж

макдональдс витрина
карниз овощи

тротуар

тротуар осёл

голубь

Святой Фома
ласточкины гнёзда

Святой Пётр Святой
Лука девушка в окне

Святой Рох Святой
Франциск

Святой Дух,

я срываю с себя всё,
кроме рубашки, словно святой, и дайте же мне,
наконец, глоток алкоголя, а ещё лучше – два глотка,
чтобы я не умер преждевременно от перегрева.

И что там впереди?
Верона?!.

Нужно как-нибудь
закончить позавчерашнюю историю, нет?

Так вот, в момент
наивысшего гудения, скажу так, явились уже
упоминавшиеся мною рогачи, я так понял, что жрецы
или что-то типа того. Главный поднял голову с
коврика и аж затрясся, как увидел, что они несут:
это был аквариум, огромный, как бадья, без
растений, без ракушек, без камешков на песке,
только с водой и большой живой рыбой, рыбиной, это
был, может, даже и карп или сом, или лещ, или белый
амур, или, скажем, щука, и вот, сразу со всплеском
ахов всей присутствующей толпы, они бьют этим
аквариумом по полу (тут режиссёр приказал
замедлить съемку), аквариум долго-долго падает,
но таки разбивается, выбрасывая из себя зелёные
струи (во мне всё иссыхает), это ужасно, ибо жрецы
ловят брызги своими тёмными языками, во мне
словно что-то обрывается, вижу, как мучительно
прыгает рыба на ковре, среди стеклянных
аквариумных осколков, вижу, как Верховный
достаёт из-за пояса острейший тесак, и уже знаю,
что будет дальше, ноги подкашиваются, я уже не
восковой, я уже ватный, я уже даже не ватный, я
воздушный, первый удар тесаком – и рыба пробита
насквозь, но она ещё трепещет (я валюсь с ног),
другой удар – все кричат "а-ах!", у рыбы
пробиты жабра, но она ещё трепещет (я уже не дышу,
воздух вытекает из меня, как из порезанного мяча),
третий удар – все кричат "у-ух!", прямо в рыбье
сердце, она ещё немного потрепыхается и затихнет,
а я: всё потёмки нуль крючок ни гу-гу.

Я очухался только
сегодня перед австрийской границей. Полиция
нашла – не меня, а мое тело – в ночь со среды на
четверг, кажется, в три, под мостом Кеннеди
недалеко от Английского парка, я лежал головой на
запад, как лежат все порядочные мертвецы. Меня
наполовину привели в сознание, но я почти ничего
никому не мог объяснить. Болело, всё, что у меня
есть, тошнило, хотелось блевать, звенело в голове,
но заснуть не удавалось, кто-то меня предупредил,
кто-то меня предупредил. Полиция продержала меня
до десяти часов, пока не появилась эта
чудодейственная пара – он и она, Ада и Ризенбокк, я
их никогда не знал и не видел, но они объяснили
полицейским, что я такой выдающийся Перец, и меня,
оказывается, все ждут в Венеции, все прямо
кипятком писают без меня в той Венеции, все прямо
ошалели и взбесились без меня, и вся Венеция
скандирует "Пер-фец-кий! Пер-фец-кий!" – так
хотят меня потрогать в той Венеции; Ада и
Ризенбокк тыкали им какие-то надушенные
шелестящие бумаги на голубых и розовых бланках с
крылатым львом, опутанным, как Лаокоон, змеями;
они поручились за меня, отвезли к себе в
Поссенхофен, упрятали на своей вилле, и доктор
понадавал мне всякой снотворной бодяги – в связи
с чем я прокемарил на их супружеском ложе остаток
дня и ещё ночь до утра, а они, Ада и Ризенбокк, тем
временем улаживали мои дела, ездили в
итальянское консульство за визой для меня,
подбирали мне новые очки, покупали всякие мелочи
в дорогу, и кому-то звонили до глубокой ночи -
что-то объясняли, в чём-то убеждали, пока я спал
(не спал) на их широком ложе, усеянном крошками,
раскалёнными гвоздями и ореховыми скорлупками.

Я не знаю, зачем это
всё. Я должен был оказаться в Венеции – и теперь
окажусь в ней, через каких-нибудь два-три часа, а,
может, и раньше. Мне трудно придумывать какие-то
объяснения. Мне легче наблюдать и шёпотом
перечислять: руль, дорога, трава, шея, плечо,
полуоборот, полуизгиб, полусон, полувлечение,
полулюбовь.

Между Вероной и
Падуей впервые появились виноградники.

(2)

(2)

Венеция,

1 марта 1993 г.

Весьма
респектируемый пан Перфекций!16

Наш общий знакомый и
добрый приятель, доктор психиатрии Попель
(Лозанна, Швейцария), рекомендовал Вас как
потенциальную единицу от Укрании для участи в
интернациональном семинаре культурно-духовых
деятелей, организуемом нашим Фондом "La morte di
Venezia"17 совместно с определёнными
интеллектуальными, коммерциальными и
сакральными кругами.

Тема семинара:
"Посткарнавальная бессмысленница мира: что на
горизонте?”.

Если Вы готовы есть
засвидетельствовать Вашу заинтересованность в
поименованном высше семинаре, то уклонная
просьба к Вам прибыть в Венецию не позднее 5 марта
б. г. и выступить со Словом на одну из очерченных
низменней тем (объём Вашего чтения не должен
превышать 7-8 страниц компьютеральной
машинописи).

Это может быть
смертная тема в укранийской культуре. Или:
аналогично, тема любви, эротического и
танатического, но касающего к проблемам Европы
Ориентальной – или вообще о бессмысленнице мира.
Это может быть Ваш вид на феминистическое и
маскулинистическое. Или на
посткоммунистическое. Это может также быть
пример новой анализы процессов, которые снедавна
засуществовали в Вашей стране, как, напр., казино
и ночные клубни. Или аналогично раскрывание сути
укранийской менталиты на фоне некоторых других,
известных миру. Это может также быть некоторый
магичный или также демиургичный или даже и
хирургичный акт, который свидетельствует о
нынешней бессмысленнице мира. Также это может
быть всё, что предложите Вы, любезный пан
Перфекций. Если, напр., Вы захотите оповестить об
укранийском ядерном орудии, то это будет чудесно.
Или аналогично Вы можете захотеть что-то нам
сообщить о Достоевском, Горьки, Булгакофф,
Сахарофф, Глухой-Левицкий и других Ваших
писателях – это будет о’кей. Как и, напр., Ваше
желание размышлять про школы и течения в
укранийских красивых искусствах либо и в
политике, как, например, нацьонализм. На конец, мы
будем даже заинтересованные услышать от Вас
чтение о сегогодней эпидемии холеры в Укрании.

Вашей постоянной
сателлитницей и помощницей будет ласковая пани
Ада Цитрина, коллаборантка нашего фонда, через
тело которой сие Вам приглашение передаем.
Организаторы побирают на себя все Ваши затраты,
обеспечивают Вам отель и постель, ежедневные
диеты, дегустации, гигиены и медицийскую
санитарию. Более того – гварантируем Вам за Ваш
реферат вознаграждение суммой в 1 млн. лир
итальянских.

Пан Перфекций, мы с
нетерпимостью ждём Вас. Как говорят в Вашей
отчине – ДОБРОМ ПОЖАЛУЙСТА!

До бесконечности Ваши
-

Д-р Леонардо ди
Весельдомо, президент Фонда "La morte di Venezia".

Америго Даппертутто,
технический секретарь фонда.

ПОСТКАРНАВАЛЬНАЯ
БЕССМЫСЛЕННОСТЬ МИРА: ЧТО НА ГОРИЗОНТЕ?

Приложение для
приглашённых

Мы живём ныне под
знаком печального слова "после". Верные
своей природе и технологии, мы не хотим отдавать
себе отчёт, что это возможный к о н е ц, но так оно
вытекает из всех окружающих примет, знаков и
намёков. Ступень за ступенью мы становимся все
более посвященными в великую бессмыслицу
повторов и самоповторов. И даже невероятные
изменения, перекроившие в недавнем времени облик
действительности, не принесли ожидаемого
перелома. Оригинальнейшая из идей, порождённых
бездуховным духом нашего времени (простите
невесёлую игру слов) – это идея тотальной
неоригинальности всего, мертвящая и
величественная. Цитата, коллаж и деконструкция
заменили нам что-то более давнее, изначальное,
подлинное. Навсегда ли заменили?

Идёт ли дело к смерти
духовной? Или есть надежда на развитие? Или от нас
требуется что-то совершенно обычное – как
возвращение к Богу, например? Или ещё к к
какому-то

Иному? Наш корабль
должен ориентироваться на определённость
горизонта. Откуда нам её взять? Стоит ли доживать
до ещё одной тысячи лет?

Мы в Венеции склонны
думать, что произошла утрата Карнавала. Мы видим
это.

Это не видно почти что
никому – ведь карнавал есть, проходит из года в
год, по нескольку раз, по разным поводам, с огнями
и масками, с вином и танцами!

Карнавал есть, скажет
вам кто угодно из тех, кто ещё (или уже) не видят, и
коих

множество. Карнавала
становится с каждым разом всё больше, он вездесущ
и непрерывен, скажут вам иные, которые от
лукавого.

Но так ли на самом
деле? Только ли выхлестанным и сожранным он
измеряется?

Или неимоверными
толпищами туристов, японцев, гостиничных слуг,
развлечений, денежным оборотом и затратами на
пиротехнику? А если это уже лишь голая механика,
машинерия, холодная индустрия, сплошное
потребление, перманентный паразитизм? А вдруг
это ловушка?

Похоже, вместе с
Карнавалом мы теряем и самих себя. Способны ли мы
ещё

любить, смеяться,
плакать? Достаточно ли живы, чтобы жить? Или
что-нибудь такое ещё делать? Вот вопрос, над
которым стоило бы.

Мы приглашаем Вас в
Венецию, в город на воде, город-корабль,
город-призрак, в первую же неделю по окончании
традиционного Большого Праздника. Именно тогда,
когда отшумят последние, щемяще хмельные
гулянья, отзвучат оркестры и хоры, слетят
разноцветные гирлянды с балконов и церковных
ворот, сгинут легионы вселенских бродяг и
заезжих клерков (которые сегодня – что бродяги,
что клерки – странным образом уже никак не
различаются между собой – вот примета!) – и тогда, в
покое и порядке, в короткой паузе великопостной
задумчивости и сосредоточенности поразмыслим
сообща, погружённые в бенедектинскую тишь
прославленного Сан Джорджо Маджоре – о нас, об
отлетевшем Карнавале, о шансах и возможностях, о
сопротивлении бессмысленности, о
бессмысленности сопротивления.

Наше собрание вряд ли
спасёт мир, вряд ли спасёт Карнавал, оно не спасёт
даже Венецию, даже нас оно не спасёт. Но мы
соберёмся – именно сейчас и именно тут, в месте,
переполненном отзвуками и цитатами, в сердцевине
этой Большой Цитаты, воплощения нашего
окончательного "после".

С приветствиями от
Святого Марка и его крылатого льва – Леонардо ди
Казаллегра.

ПРИМЕРНАЯ ПРОГРАММА
СЕМИНАРА

(со списком
участников)

Семинар
"Посткарнавальная бессмысленность мира: что
на горизонте?

состоится с 6 по 10
марта с. г. в Венеции на острове Сан Джорджо
Маджоре,

в залах монастыря Сан
Джорджо. Программа семинара предполагает только
официальные акции (доклады и дискуссии), оставляя
участникам бесконечные возможности знакомства с
городом, его обитателями и обитательницами,
колоритом, запахами и привкусами. Начало
официальных акций – ежедневно в 10.00. Просим
участников не опаздывать и планировать своё
время, исходя из приведённого ниже расписания.

6 МАРТА, СУББОТА:

Торжественное
открытие семинара. Появление участников.
Прибытие гондол.

Сюрреализм
человеческих взаимоотношений. Общий тост.
Гостессы приглашают на танец.

Вступительный доклад:
"Мир после всего и мир перед всем с точки
зрения на мир старого как мир венецианца" -
Леонардо ди Казаллегра, доктор танатологии,
учёный-карнавалист, почётный шеф кафедры
переливания и смешения крови Венецианского
тайного университета им. Калиостро.

Дискуссия с
докладчиком.

Кофе с пирожными.
Продолжение дискуссии. Завершение дискуссии.

Блюда дня: тортеллони,
тушёный тунец, померанцево-помидорный соус
"Пьяцетта".

Напиток дня:
шоколадный ликёр "Моцарт".

7 МАРТА, ВОСКРЕСЕНЬЕ:

Возможность купания с
гостессами. Обмен мыслями. Лёгкие закуски с
видеофильмом.

Доклад: "Химера
Хореографии как Танцующий Призрак под сенью
Мирового Древа" – Гастон Дежавю, Франция,
теоретик балета, независимый исследователь
аллергических (зачёркнуто) аллегорических
явлений.

Доклад:
"Постмодернизм в политике. Сараево как
цитата" – Альборак Джабраили, Швеция, эмигрант
и диссидент, стипендиат, публицист, обладатель
награды "За честность перед самим собой".

Дискуссия с
докладчиками.

Кола с крекерами.
Умопомрачение в дискуссии.

Блюда дня: филе из
анчоуса, консоме из бобов, омар (хайям).

Напиток дня: водка
"Абсолют".

8 МАРТА, ПОНЕДЕЛЬНИК,
Международный день:

Возможность лечения
зубов за счёт фонда. Консультации с гостессами.
Массаж больных поражённых органов. Профилактика.
Эклектика.

Доклад: "Слушать
рэггей, умирать под небом, вдыхать запах травы"
– Джон Пол Ощирко, Ямайка, учитель андеграунда,
трижды просветлённый, вольный ботаник и
музыкоман.

Доклад: "Секс без
палок, или Красная Шапочка на правильном пути"
– Лайза Шейла Шалайзер, США, профессор
Йокнапатофского университета, лидер инициативы
"Воспрявшие домохозяйки", нонфикшн-стар,
нон-стоп-телевижн-ориджинел-соуп-опер-продюсер
("Нелёгкий путь Деборы Айскрим", по сей день
665 отрезков эфира!).

Дискуссия с
докладчиками или без.

Мороженое, устрицы.
Разгар дискуссии. Креветки.

Блюда дня: биг мак, хот
дог, поп корн, солт натс, ред хот чилли пеперс.

Напиток дня: "Джони
Уокер" (возможен "Байзон"!).

9 МАРТА, ВТОРНИК:

Бадминтон с
гостессами. Совместное курение фимиама. Обмен
идеями. Переход к критике чистого разума.

Доклад Цуцу
Мавропуле, Бессарабия- Трансильвания, ересиарх и
чревовещатель, пожиратель огня, почётный
академик Бу-Ба-Бу, кавалер ордена "Летающая
голова", чемпион Галиции (исправлено)
Галактики по чёрной магии по классу состязаний
"чёрная месса", личный целитель Майкла
Джексона и федерального канцлера Капусты, князь.

Тема доклада не
поддаётся формулированию.

Доклад: "Станислао
Перфемский, Россия (зачёркнуто в последний
момент), Украйя, автор. Тема доклада уточняется.

ДИСКУССИИ НЕ БУДЕТ.

Яйца по-китайски.
Лимон. Дискуссии не будет. Кокосовые хлопья.

Пышный ужин по случаю
окончания докладов в Каза Фарфарелло (карта

прилагается, см.).

Блюда дня: борщ, чорба,
маслины, цукаты, цикута.

Напиток дня: цуйка
"Горбачев".

10 МАРТА, СРЕДА:

Заключительный день.
Возможность прощаться с гостессами.

Чаевые.

Итоговая дискуссия.
Выработка и принятие общего меморандума
"Карнавал должен продолжаться, иначе ему
настанет конец!".

Прощальный обед-maestoso
в монастыре Сан Джорджо.

Блюда дня: большая
пицца пепперони, маленькая пицца лаццарони,
омлето

венециано, спагетти
наполитано, котлето болоньезе, сардины
корсиканские

по-сицилийски, торт
"Тинторетто".

Напитки дня: граппа
"Кандолино", вина тосканские, романские,
кампанские, апулийские, лигурийские, красные,
белые, чёрные, полусладкие, десертные.

Наступление ночи.
Темнота.

11 МАРТА, ЧЕТВЕРГ:

Отъезд участников из
Венеции.

Среди почетных гостей
карнавала (зачёркнуто) семинара: Франсуа
Миттеран, Якопоне до Тоди, Альберт Гор, Кобо Абэ,
Лучиано Бенеттон, Оксана Баюл, Джорджо Армани,
Джоди Фостер, Михаэль Шумахер, Фредди
Меркюри-младший, Ив Сен-Лоран, Софи Лорен, Софи
Марсо, Марсель Марсо, Эва Куммлин, Мишель
Андерсон, король Олелько Второй, Беназир Бхутто,
Вольдемар Жириновский, Джо Коккер, Вим Вендерс,
Франко Барези, Фрэнк Костелло, Элвис Пресли,
Элвис Костелло, Хуан Антонио Самаранч, Салман
Рушди, Анатоль Кашпировский, Чиччолина, Вольф
Мессинг, братья Мавроди, сёстры Ларины и десятки
других выдающихся деятелей прошлого и
настоящего.

НАДЕЕМСЯ НА ПРИЕЗД…
ФРЭНКА СИНАТРЫ!

Организаторы ещё раз
убедительно просят вас неуклонно придерживаться
всех пунктов примерной программы. Возможные
замены будут объявлены дополнительно.

С пожеланием
плодотворной работы и ярчайших впечатлений в
чарующем городе дворцов, гондол, Тициана и
Вивальди -

Искренне Ваш Америго
Даппертутто,

технический
секретарь.

(3)

SRBMS – PQ

Прошу довести до
сведения Монсиньора:

1. До сегодняшнего дня
пребывание Респондента в Мюнхене не было
отмечено ничем чрезвычайным.

2. Разыскать
Респондента нам с Доктором удалось только лишь в
четверг, 4 марта Anno 1993, около 10 утра, в полицейском
отделении 305, куда Респондент попал в ночь с 3 на 4
марта смертельно пьяным и без сознания.

3. Весь последующий
день 4 марта, а также ночь с 4-го марта на 5-е
Респондент проспал непробудным сном на вилле
"Мелюзина" под Поссенхофеном, где Доктор
уложил его в постель, стимулировав сон
рискованной дозой растительных и др.
галлюциногенов (morphini hydrochloridum, scopolamini hydrobromidum,
aconitum, solanum etc. ibid.).

4. 5 марта, около 9 ч.
утра, мы вместе с Респондентом выдвинулись к
Венеции на универсальном автомобиле четвертого
поколения серии "Мантикора".

5. Фактически до самой
австрийской границы Респондент не проявлял
никакого интереса к окружающей ситуации.

6. Придя в себя уже на
австрийской территории, Респондент несколько
ожил, называя себя "исторически подданным
данного государства" и начал в связи с этим
требовать "пару глотков алкоголя”. Он получил
их от меня (белый ром "Баккарди" – бокальчик,
потом другой).

7. В окрестностях
Инсбрука Респондент заметно оживился, просил
остановить автомобиль и даже, съехав с автобана,
повернуть в город, где у него, мол, есть знакомый
аптекарь, которого он должен проведать. Выяснить
личность упомянутого аптекаря, как и то,
действительно ли такой субъект существует, пока
ещё не удалось.

8. На
австрийско-итальянской границе (перевал
Бреннеро) Респондент проявил кратковременное
беспокойство, свойственное всем его
соотечественникам при пересечении границ: всё ли
в порядке с его документами и впустят ли его в
Италию. Но ироничное отношение пограничников
развеяло все его страхи.

9. На территории
Альто-Адидже Респондент ещё более оживился и с
неодолимой настойчивостью повторил требование
насчёт "двух-трёх глотков", которые в конце
концов получил (бренди "Шантре", карманная
бутылка).

10. Почти всю дорогу до
Брессаноне повеселевший Респондент вёл речь о
знакомом бароне, имеющем собственный замок здесь
неподалёку, в Южном Тироле.

11. Особые приметы
барона (для выяснения в четвёртой канцелярии
информационного подотдела): сравнительно
молодой, воинственный – до недавнего времени вёл
затяжные военные действия против соседнего
епископа; хорошо стреляет из арбалета; женат,
жена – молодая привлекательная португалка,
которую он держит в заточении в старательно
охраняемой башне своего замка; в последнее время
барон пребывает в летаргическом сне вследствие
укуса прошлым летом неведомой мухой.

12. Во время недолгой
остановки между Брессаноне и Больцано
Респондент

интересовался, знаем
ли мы с Доктором, где тут находится деревня под
названием Тенно. Доктор и вправду нашел
местонахождение упомянутой деревни, развернув с
этой целью подробную автомобильную карту.
Респондент заявил, что "за это надо выпить" и
после неубедительных уговоров получил своё
(рюмка "Мартеля").

б/н. Ввиду того, что
Доктору надоело исполнять свои непосредственные
обязанности, за руль пересела я. При этом
пришлось выслушать от Респондента не совсем
складный рассказ без конца и начала о его пьянке
с какими-то беженцами в Мюнхене на Швабинге (надо
думать именно ту пьянку, в результате которой
Респондент очутился через некоторое время в
полиции).

14. После Тренто за
рулём снова был Доктор (чувство долга ещё раз
победило). Респондент становился всё активнее. С
какого-то момента Респондент начал петь. Было
исполнено около восьми-девяти украинских песен
преимущественно народного содержания.
Запомнилась песня с часто повторяемым рефреном
"ду-ду", "ду-ду". Подотделу народного
творчества и этнографии – выяснить.

15. На подъезде к
Вероне Респондент стал цитировать Шекспира, не
совсем точно, по-английски, а также по-украински,
по-польски и по-русски. Просил сравнивать
качество переводов. Доктор (из-за этого?) едва не
раздолбал ползший в соседнем ряду
"опель-кадет".

16. Между Вероной и
Падуей Респондент впервые заметил виноградники,
хотя на самом деле они появлялись и раньше.
Респондент бешено активизировался и ежеминутно
просил остановить авто, вдохнуть воздух, спеть
вместе с ним, дать ему "чего-нибудь
кайфового" (виски "Джим Бим", четверть
бутылки прямо из бутылки).

17. Невдалеке от
развязки под Местре-Маргерой (трасса Е70),
Респондент призывал нас подобрать какую-то
сумасшедшую молодую итальянку, которая пыталась
останавливать машины. Респондент заявил при
этом, что давно не видел таких сильных женских
ног, обтянутых чёрным.

18. Только лишь после
Местре мне удалось окончательно убедить
Респондента, что за указанной женщиной
(девушкой?) возвращаться всё-таки не стоит. Это
было достигнуто ценой вливания в Респондента
очередной дозы, которой Респондент добивался с
утроенной силой (известный Монсиньору напиток
"Падучая звезда", на три четверти (!)
разведённый минеральной водой "Люцифер").

19. После употребления
означенного пойла Респондент словно оцепенел
фактически до самой Венеции. Даже знаменитый
Понте делла Либерта при въезде на Острова не
произвёл на него впечатления.

20. Около 17 ч. мы
достигли Островов и припарковались в
окрестностях Тронкетто. По дороге от паркинга до
остановки водного трамвая +1 (далее – вапоретто)
Респондент кое-как очухался.

21. На остановке
(конечная, Тронкетто) было довольно большое
скопление жителей и гостей Венеции. Респондент
снова ожил при посадке в вапоретто, когда услышал
рядом с собой в толкучке, как кто-то кого-то
назвал "putana". Респондент тут же заявил, что
итальянцы очень похожи на украинцев.

22. Когда проплывали от
Тронкетто до Пьяццале Рома, Респондент заметил,
что Венеция совсем неинтересный город.

23. На Пьяццале Рома
Респондент освободил сидячее место для какой-то
госпожи в пончо и чулках, а мне и Доктору сообщил,
что венецианки смотрят прямо в глаза, после чего
до самой Ферровии старался ловить взгляды
присутствующих на палубе женщин и всё время
вертел головой.

24. На Ферровии
Респондент проявил несказанное удивление тем,
что в Венеции есть железнодорожная станция.
Респондент сказал, что "это меняет некоторые
моменты".

25. Проплывая под
мостом Скальци, Респондент подчеркнул, что в его
школе учился мальчик по фамилии Скальский.

26. Обратив внимание
Респондента на первое достопримечательное
строение – церковь Сан-Джеремия слева, я услышала
от него рифмованный экспромт, в котором
"Джеремия" рифмовалось с “содомия”, а
"водолея" с "Саломея".

27. На Рива ди Бьясио
зашло ещё больше пассажиров, так что стало совсем
тесно, в результате чего Респондент начал
подмигивать веснушчатой рыжуле с куриной
внешностью, с рюкзаком

и горных ботинках,
кажется, голландке, кривоногой и низкорослой
настолько, что упиралась клювом Респонденту в
живот. В связи с этим Респонденту было не до
красот дворца Корнер

Контарини, на который
я всеми силами старалась обратить его внимание.

28. На Санта Маркуола я
все же посчитала необходимым потянуть
Респондента за рукав и указать ему на Музей
естественной истории, в ответ на что услышала,
что это именно то, что ему надо и ради чего,
дескать, он сюда приехал. Бесспорно, Респондент
говорил неправду.

29. После остановки на
Санта Маркуола места в вапоретто стало немного
больше, но упомянутая рыжая голландская курица
так и не отходила от тела Респондента, как будто
прилипла к нему. Забегая вперед, сообщу, что она
так об него и тёрлась до самого Ка`д`Оро.

30. Когда слева от нас
проплыл во всём своём изяществе дворец
Вендрамин-Калерджи, в окнах которого уже
загорались первые вечерние огни, я рассказала
Респонденту о том, что до конца марта тут
располагается казино, одно из самых азартных в
мире. Респондент в ответ на это поинтересовался,
не появляется ли иногда над его зелёными столами
дух композитора

Вагнера, чем выказал
полную осведомлённость в ситуации.

31. До Санта Стаэ мы
миновали ещё несколько менее значимых дворцов,
возникавших по обе стороны Каналь Гранде. Всё
больше электрических огней вспыхивало около нас,
делая особенно выразительными черты лица
Респондента, тонкие губы, левую бровь.

32. Справа от нас были
дворцы: Баттаджиа, Трон, Приули. Слева: Эриццо и
Барбариго, а затем Гуссон.

33. Показывая
Респонденту освещённый Ка`Пезаро, я не забыла
сказать, что в нём располагаются одновременно
две галереи, однако, как мне показалось,
Респондент был к этому совершенно равнодушен.
Правда, уже через минуту, когда перед нами возник
барочный Корнер делла Регина, Респондент обронил
мимоходом, что неплохо было бы в его стенах
заложить свою душу. Из слов

Респондента делаю
вывод: Респондент уже кем-то проинформирован о
том, что сейчас в стенах Корнер делла Регина
размещается ломбард.

34. На Ка`д`Оро наконец
сошла рыжая засранка. Эрекции, смею предположить,
всё же не произошло, однако, подозрительно
оживлённый, Респондент задал ряд вопросов, не на
каждый из которых я могла сразу дать ответ.
Респондента интересовало: какая средняя глубина
Каналь Гранде? какова она в самом глубоком месте?
из скольких островов состоит Венеция в целом?
существуют ли какие-то нормы, определяющие
максимальную длину гондол? если правда, что
Венеция постепенно погружается в морскую бездну,
то с какой скоростью это происходит? в год? в час?
в секунду? делаются ли определённые попытки не
допустить затопления Венеции? если делаются, то
какие? водится ли в каналах рыба? по какому
принципу устроена венецианская городская
канализация? исследуется ли с помощью
специальных приборов наличие нечистот в
городских водах? или не исследуется? и почему
только теперь он стал различать, что мои глаза -
зелёного цвета?

35. Я отвечала на это,
что Венецию вынуждены были основать беглецы,
прятавшиеся на островах от гуннов и лангобардов;
что византийские влияния с раннего
средневековья до сих пор тут чувствуются; что всё
золото мира плыло сюда на протяжении столетий;
что Венеции боялись все без исключения в Старом
Свете, в том числе викинги и сельджуки; что только
Наполеон смог лишить её девственности; что
освещённый дворец позади нас – это, собственно, и
есть Ка`д`Оро, где во внутреннем дворе, вымощенном
кирпичом, с рыжими стенами, на фоне которых
выделяется белым мраморная лестница, летом 86-го
года я видела живого единорога, и был то единорог
скорбноголосый, то есть unicornis absurdus – почти нигде
не упоминаемый и не описанный полупризрачный
подвид, – и он коснулся моего лона, что я только
сейчас заметила, насколько у него, Респондента,
длинные красивые пальцы.

36. И пока длились
вопросы-ответы, мы прошли под Ка`да Мосто, про
который мне почему-то захотелось сказать, что
некогда в нём располагался отель "Леон
Бьянко", что в покоях его и по сей день
встречаются вещи, забытые рассеянными гостями
несколько столетий назад, как, например, веера,
зубочистки, шпильки для закалывания соперников,
ленты и подвязки, кокарды и страусиные перья, а
невыводимые пятна на простынях свидетельствуют
о некоторых интимных сторонах в жизни многих
коронованных особ, как например, опять же,
российский цесаревич Павел, который
останавливался тут с неведомой спутницей, о чём
даже в этих же стенах снята

неплохая эротическая
комедийка. Респондент возразил на это, что это
была его, цесаревича, законная жена, княгиня,
кажется, Померанская или Шлезвиг-Голштинская или
что-то в этом роде.

37. Я уже и не вспоминаю
здесь о дворцах Фонтана, Сагредо, Микель делле
Колонне, как и, в конце концов, Морозини-Брандолин

38. Не могу, правда, не
вспомнить о дворце дель Камерленги.

39. Про Доктора тоже не
могу не вспомнить: во время всего плаванья он был
молчаливым и невыспавшимся, за что я очень
благодарна ему.

40. На мосте Риальто
уже начинался променад в свете первых фонарей.

Респондент сообщил,
что подобное скопление людей тут видели только
пятьсот пятьдесят лет назад. Прошу третью
канцелярию поисково-исследовательского отдела
выяснить, к чему это было сказано.

41. После Риальто
количество пассажиров опять приблизилось к
катастрофическому, так что мы не имели ни
малейшей возможности обменяться хотя бы парой
фраз не только до Сан Сильвестро, но и до Сан
Анджело.

42. От Сан Анджело
стало немного легче, потому что добрый десяток
пассажиров, кажется, сошли к театру. Мне
захотелось рассказать Респонденту трогательную
историю дворца Гримани, который массивностью
своей превзошёл и затмил. На мой взгляд,
Респондент что-то не так понял, потому что,
промолчав до Сан Тома, поставил наконец вопрос,
ответ на который я вынуждена была обдумывать до
самого Ка`Реццонико, а именно: не пронизана ли моя
любовь к Венеции неким эротическим стержнем и – в
продолжение – не пробовала ли я лечиться от этой
любви с помощью определённых телесных
экзерсисов.

43. При этом мне так и
не удалось ни слова сказать ни о Мошениго, ни о Ка
Фоскари, как и о Моро Лин или Джустиниани. И
только возле Ка`Реццонико я смогла сообщить, что
нам осталась одна остановка, сразу после чего из
полуосвещённых окон дворца брызнула крайне
нервная музыка для камерного оркестра.

44. Так что когда мы
выходили около Понте Академии, эта музыка всё ещё
доставала нас.

45. Увенчанные
скульптурами купола Санта Мария делла Салюте
были подсвечены снизу. Ступив на мост Академии,
Респондент произнёс загадочное словосочетание
"полный пинцет". Прошу дешифровать.

46. На мосту Академии
Респондент неожиданно спросил, правда ли, что
итальянки не перестают заниматься любовью даже в
пору цветения гераней. Это зависит от итальянцев,
ответила я, он обращается ко мне не по адресу.

47. С такими
разговорами и мыслями подошли мы наконец к
известному Монсиньору учреждению. Доктор шёл
немного впереди нас, как большой костлявый слуга
с факелом над головой и стилетом на боку.

48. В воротах под
зеленоватым фонарём нас уже встречал доходяга -
гостиничный giovinetto19, изборождённый алкогольными
морщинами чертяка в треугольной шляпе с пером,
которую он развязно скинул при нашем появлении,
как будто нас приветствуя, а на самом деле
вымогая подачку. Доктор совершенно решительно
обошел его, зато Респондент весело сыпанул в
бездонную прорву чёрного треугольника целую
пригоршню разных монет вроде австрийских грошей,
словацких гелеров или румынских бани.

49. Услышав от меня, что
этот скромный, но прославленный постоялый двор
существует ещё со времен gotico fiorito20, Респондент
спросил, соответствуют ли означенному стилю
здешние плевательницы, раковины унитазов, биде,
розетки, выключатели и телефоны.

50. В холле нас
обслуживал почти двухметрового роста зубастый
негр в одеянии царя Каспара, однако больше
похожий на кого-то из асов НБА. После получения
соответствующих ключей Доктор отправиллся
посмотреть наши с ним апартаменты.

51. Тем временем я
проводила Респондента в его покои, этажом выше. Я
сообщила ему, что в этом номере в разное время
останавливались Иммануил Кант, Эдгар Алан По и
Пьер Менар21.

52. Респондент
рассеянно ответил, что во имя будущего этот
перечень должен быть продолжен. В виду он имел
себя.

53. Не снимая плаща,
Респондент стал ходить по номеру, рассматривая
всё и трогая, зажигая люстры, бра, лампы, фонари,
ночники – всё, что могло светиться. Номер был
превращен в залитую огнями залу.

54. В следующее
мгновение я поняла, какую цель преследовал при
этом Респондент. В одном из закоулков ему попался
небольшой, но достаточно приятно звучащий
спинет.

55. Оставаясь и далее в
плаще, Респондент поднял немного потемневшую
крышку спинета и, не обращая ни малейшего
внимания на ситуацию, как и на меня лично,
исполнил d`dur`ную сонату Скарлатти +15 (по
Киркпатрику). Следом за ней Респондент поиграл
что-то из английских вирджиналистов, но
получилось хуже.

56. По окончании музыки
наступила тишина. Я кашлянула.

57. Респондент
крутанулся на своём стульчике (африканская
слоновая кость, поздний реннесанс) лицом ко мне.

58. Я медленно
двинулась к Респонденту, гася по пути
встречающиеся светильники. Сатир и дриада с
гобелена за спиной Респондента погружались в
полумрак. Сатир подмигнул мне. Я задрожала.

59. Я подошла к
Респонденту вплотную. Я опустила руку в его
волосы. Волосы у Респондента шелковистые на
ощупь.

60. Я сняла у
Респондента его очки и положила их на спинет. Без
очков у Респондента совсем другие глаза. Они
смотрели на меня снизу и почти ничего не видели.

61. Мой плащ сполз с
плеч на ковёр. Я сняла шарфик и, закинув его
Респонденту за шею, притянула его красивую
голову к себе.

62. Мы замерли. Это
продолжалось довольно долго.

63. Пока я не
почувствовала, что Респондент обхватил меня чуть
ниже ягодиц своими длинными красивыми пальцами.

64. Тогда Респондент
вздохнул всем телом и наконец поднялся со стула,
не выпуская меня из рук, а наоборот – поднимая над
собой и крепко к себе прижимая.

65. Я закрыла глаза.
Респондент вслепую нёс меня перед собой. Он мог
споткнуться на каждом шагу.

66. Но я почувствовала,
что он кладёт меня навзничь на твёрдую и гладкую
поверхность (письменный стол, эбеновое дерево, XIV
в.).

67. Я помогла
Респонденту освободить меня от юбки, чулков и
трусиков. Это продолжалось почти столетия.
Респондент шелестел надо мной своим плащом, как
дракон крыльями.

68. По некоторой
неловкости Респондента при раздевании и пр. я
сделала вывод, что он давно (никогда?) не был с
женщиной.

69. Мы отражались в
большом настенном зеркале (остров Мурано, начало
XVII в.), где я , открыв глаза, увидела себя с
закинутой назад головой и разведёнными
навстречу Респонденту ногами.

70. Я также видела в
зеркале поднятый воротник плаща Респондента, его
покрытый мелкими капельками лоб, тонкие губы,
левую бровь, несколько поднятую над глазом, сам
глаз.

71. Я также видела
двери в номер за спиной Респондента. В этих
дверях в любое мгновение мог появиться Доктор,
понятное дело, предварительно кашлянув или
постучав.

72. Но мне это было
безразлично.

73. Ибо ещё я увидела
единорога, и он коснулся моего лона, и вошёл в
меня, хотя это вхождение продолжалось девять с
половиной веков – не меньше.

74. И за всё это время
мы не промолвили ни слова.

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

………………………………………………………………….

………………………………………………………….

99. После тёплого душа
я пошла поужинать в тратторию на Кампьелло
Лоредан.

Доктор и Респондент
уже сидели там.

100. Я продолжаю
наблюдение за Респондентом. Обо всех дальнейших
событиях Монсиньора буду информировать
установленным путём.

Низко кланяюсь
Монсиньору -

Церина.

(4)

Я проснулся от
окружающего утра с такой печалью и смутой внутри,
что даже открыв глаза, долго оставался
неподвижным, не в силах встрепенуться и скинуть
эту предрассветную непрошеную онемелость. Что
мне снилось? Я не знал, что мне снилось.

Впрочем, мне знакомы
эти скорбные пробуждения. Так бывает, когда
снится Она. Какие-то обрывки от тех двух-трёх лет,
лишённые присущего им времени-и-пространства,
иногда это просто звуки, но чаще – какая-то глупая
погоня и вечное опаздывание какое-то
перепрыгивание из автобусов в троллейбусы,
забегания в ворота, поиски безопасного двора,
убежища под деревом или просто – в темноте.
Какие-то осуждающие взгляды прохожих, мол, что
они тут делают вдвоём. Псы, рвущиеся с цепей,
завидев нас, чужих и двуногих, в охраняемой зоне,
вызов милиции каким-то невидимым соглядатаем,
что, прикипев к окну, запоминает каждый шаг
подозрительной пары внизу. Прятанье от патрулей -
за ствол дерева, за угол пристройки, за
развешанные простыни, за мусорные баки. И тому
подобные мотивы, которые не могут не сниться, ибо
это были минуты моей наивысшей нежнейшей любви к
Ней – именно тогда у Неё началось, мы бегали по
врачам и знахарям, выстаивали в бесконечных
очередях у кабинетов поликлиник, к тому же нас
выселяли и нам приходилось уже в семь утра
выходить из дому, а возвращаться не раньше
двенадцати ночи, так что мы зависали в городе и
никуда не успевали, а временами нам по пять-шесть
часов некуда было деться, поскольку возвращение
домой было ещё запрещено. Её постоянно тошнило,
она теряла сознание в переполненных (а также – в
пустых) автобусах, иногда для Неё освобождали
место возле окна, но это не спасало, я держал Её за
руку, хотя медленная серость уже накатывала на Её
лицо, мы выпрыгивали на остановке и летели в
первую попавшуюся подворотню, где Она наконец
взрывалась своей давно сдерживаемой блевотой,
бедная, бездомная и больная, а я кружил вокруг
Неё, как сторож, как ворон, как охранник, как раб,
как хозяин.

Бывает, снится и
кое-что другое. Я приглашён в какое-то помещение.
Я знаю, что сейчас туда придёт Она. Это должна
быть наша первая встреча после долгой разлуки. Я
сажусь в кресло и жду – Она вот-вот появится.
Какие-то очень влиятельные сообщники устроили
нам эту невозможную возможность. В моей памяти
пульсирует фраза, с которой я обращусь к Ней.
Слышу шаги на лестнице или скрипение входных
дверей. Но это не Она. Никто не приходит в комнату,
в которой я жду. И так до самого пробуждения – на
протяжении четырёх, пяти часов, я жду, шансы тают,
я вслушиваюсь в каждый всхлип окружающей тишины,
но Она не приходит.

Ещё есть сны,
переполненные человеческими физиономиями: целые
толпы друзей, дружков, дружбанов и подруг (причём
у многих внешность уж никак не такая, как на самом
деле), какие-то пьянки, танцы, сигаретный дым,
гомон, маски, хохот, теснота, я пытаюсь разыскать
в этом кодле Её, меня хватают за руки, мне
наливают, я продираюсь сквозь эту потную чащу,
меня соблазняют разговорами, пением, и я
притворяюсь (во сне, да), что Она меня интересует
меньше всего, что я не Её ищу, а в то же время
панически высчитываю, сколько ещё времени в моём
распоряжении (до пробуждения), чтобы преодолеть
все эти бесчисленные переполненные людьми
помещения и таки найти Её.

Однажды мне
приснилось, что я Её нашёл, но Она всё время
поворачивалась ко мне спиной, и перед самым
пробуждением я подумал, что не позову Её – это
рискованно, ибо на самом деле существо, которое я
вижу лишь со спины, может оказаться не Ею, и что
тогда?

Однако сегодня мне
снилась не Она. И эта грусть, эта печаль, эта
надорванность внутри ничем были не объяснимы.

Я попал в Венецию. Я
проснулся в антикварной кровати, на цветастых
простынях, пахнущих айвой и сухим абрикосовым
цветом. Надо мной – высокий и чистый потолок с
орнаментальной росписью, которая мне ничего не
напоминает.

Вокруг меня – целая
коллекция хороших вещей из серебра, ореха,
эбенового дерева, сандала, слоновой кости,
бронзы, терракоты, кружев, бархата. Передо мной -
пять полных дней и ночей в этой действительности,
больше похожей на галлюцинацию.

Вчера я блудил с едва
знакомой женщиной. Она замужем за другим. Потом
втроём мы ужинали в траттории, это продлилось до
глубокой ночи, мы выпили очень много кьянти, но
вино вело себя сдержанно, как вода. Мы
попрощались у дверей их номера. Далее я был один.

Это достаточная
причина для утренней тоски? Если так, то я
приехал. Я пропал.

И всё же спасение
есть: нужно только встать с постели и жить дальше.
Completto утренних процедур, ванна из розового камня
(абиссинского? мавританского?), полотенца, всегда
сохраняющие запахи лилий и апельсинов,
присутствие во всём светлой музыки Бенедетто
Марчелло, получасовое подбирание сорочки и
галстука, оживание Большого Канала под окнами,
переходы из минора в мажор и наоборот,
разглядывание себя в зеркале, отказ от галстука,
запах еды, что приходит неведомо откуда,
воспоминание о завтраке в девять.

Итак, я полакомлюсь
этим городом. Я попробую прожить в нём что-то
самое жгучее, самое острое. Я найду в нём такое
самое тайное место, где меня не достанут. Ни
карабинеры, ни полиция, ни сам чёрт.

Но сегодня ещё рано.
Сегодня в десять начало, знакомство и стремление
всех всем понравиться, per favore, Perfezki22 , безусловно,
надо взять гондолу, иначе какого хрена надо было
сюда ехать?..

Полоска солнца на
мебели, на люстрах, на серебряной посуде, mio caro
signore, tutto e per Lei23, начинаем традиционное
венецианское представление под названием
"Радость бытия, или Dolce vita". К вашим услугам:
плеск воды, запах духов, миндальное печенье,
часовни на сваях, стихотворение Рильке,
посвящённое Рихарду Беер-Гофману, остропёрая
трава во внутренних двориках, напёрсток
смолистого адского кофе, учёные эрудиты и
книжники, перелётные женщины, глядящие в глаза,
десять тысяч церквей, дворцов, винных подвалов,
музеев, борделей, четыреста мостов, и с каждого
вам предлагается плюнуть, школы неведомых
ремесел, теноры уличных романсистов и, ясное
дело, триумфальнейшее из венецианских зрелищ -
вездесущее трепетание никогда не сохнущего
белья!

Мне остаётся быть
внимательным. То есть ещё раз оглядеть себя в
зеркале. Не забыть поднять с пола Адин шарф.
Напомнить себе начало 21-й песни Дантова
"Ада". Затворить за собой двери, закрыв их на
ключ. И, посвистывая, двинуться навстречу
соблазнам.

(5)

Свою реляцию о первом
дне венецианского семинара "Послепраздничная
погибель мира: что потом" начну с окна
преславной монастырской библиотеки на острове
Сан Джорджо Маджоре. Именно здесь, в этих навеки
пропахших сыростью манускриптов и инкунабул
стенах, будут на протяжении четырёх ближайших
дней произноситься речи, необходимейшие для
культуры и цивилизации и всего человечества. Тем
приятней, что и представитель от нашей с вами
горячо любимой Украины ныне тоже здесь
репрезентирован.

Часов в десять дня,
глядя из окна в на редкость ясную перспективу
Канале ди Сан Марко и Пьяццетты с двумя её
сирийскими колоннами, замечаю быструю и лёгкую
моторку, выруливающую из-за Фондаменто делла
Салюте и таможни. Через пару минут моторка уже
мчится просторным плёсом Бачино ди Сан Марко. Всё
время приближается и, ясное дело, увеличивается,
пока уже не удается различить в ней, кроме
бывалого уверенного рулевого, ещё и фигуры
ездоков, которых трое. На переднем плане сидит
молчаливый и даже будто окаменевший господин в
светло-кофейном охотничьем жакете, и чем ближе
делается от него до Вашего наблюдателя, тем
отчетливей на нём борода и… некоторые признаки
разрежения волос, которые у нас чисто из
деликатности принято называть
"высоколобостью", а о самих таких господах,
носителях упомянутой высоколобости, мы говорим с
симпатией "лысоватый" да, нормально. Сразу
делаю предположение, что это и есть господин
Перфецкий, представитель Украины, прибытия
которого мы все тут с нетерпением высматриваем.

Позади него, ровно,
как монумент времен классицизма, стоит весьма
привлекательная пара в разноцветных плащах, до
такой степени свободных, что развеваются следом
за движением моторки, словно флаги. С
удовольствием отмечаю красный и чёрный цвета на
незнакомой госпоже. Что касается фигуры,
довольно высокой, молодца в затемнённых очках, то
у меня складывается впечатление, что он должен
быть действительно близким уже упомянутой
сейчас госпоже, иначе тот манер, с которым он
держит её за локоть, можно было бы решительно
классифицировать как неучтивость.

В целом трио выглядит
наилучшим образом и могло бы даже служить
образцом для туристической рекламки о
путешествиях по волнам Адриатики.

Пристав к островной
тверди прямо перед главными воротами церкви Сан
Джорджо так, чтобы ступить на мозаичную площадку
как раз посередине между статуями святых Юрия и
Стефана, вписанных в ниши фасада, пришельцы наши
отпустили с Богом кормчего моторки и двинулись
вправо к монастырским строениям. Через минуту их
уже приветствовали в большой зале рефектария,
называемой "Ченаколо", где пышные гостессы в
венецианских костюмах XVI века с некоторыми
легкомысленными деталями, выдающими их, скажем
так, куртизанство, подходили в свою очередь к
каждому и сопровождали дальше. Среди гостесс
выделялось несколько дебелых блондинок, а это
невольно напоминает нам о славянском
(праукраинском) происхождении венецианского
населения.

С этого момента
подхожу к новоприбывшей маленькой компании и
остаюсь рядом с ними до самого конца ритуалов.

И тут – первая
неожиданность для меня. Весьма представительная
и эффектная госпожа, описанная мною выше в
красном и чёрном цветах, знакомит присутствующих
с господином Станиславом Перфецким, который
оказывается…тем высоким очкариком не слишком
почтенного возраста! Соответственно, бородатый
интеллектуал в кофейном жакете является мужем
означенной госпожи, переводчицы и сотрудницы
семинара Ады Цитрины. Ко всему – человеком, если я
правильно расслышал, немым. Вот так ваш
корреспондент мазанул в самом начале
представления. Первым возник перед господином
Перфецким сам хозяин, маленький взъерошенный
итальянец непонятного возраста, с приклеенными,
возможно, усами и с бесконечной папиросой в углу
рта, господин Даппертутто, секретарь фонда,
подвижный и вертлявый, или, так скажу, ртутлявый.

- Как доехалось, пан
Персицкий, как спалось, как завтракалось, как вам
Венеция, как вам мои девочки, надеюсь, вы в добром
настроении, Ада, ты выглядишь фантасмагорично,
сейчас начинаем! – высказался господин
Даппертутто привычным для него образом и отлетел
дальше, окруженный щебечущей стайкой красивых,
как бантики, но и в целом — любые украшения ,
гостесс.

Возможно, господин
Перфецкий и хотел бы что-то ему ответить на эту
скорострельную, без перезарядки, очередь, однако
не для кого было уже произносить бедняге!..

Но наша цветущая
госпожа Цитрина проводила его к новому кружку
гостей, в который временно объединились сухая и
крючковатая членша в каком-то полумужском
элегантном наряде и при галстуке, цветной
молодчик в вязанной шапочке и с шевелюрой из
тысячи косичек, в изодранных в нескольких местах
штанах и с полосатой сумищей через плечо, а кроме
этих двоих – ещё один

гость с напомаженной
мордой, сама Вежливость, бесконечно
заглядевшаяся на Доброжелательную Ясность и
Добродетель Малой Достаточности.

Как мы узнаем через
минуту при помощи душистой госпожи Цитрины,
будут это соответственно референты семинара
госпожа Шалайзер из Соединённых Стейтов Америки,
Джон Пол Ощирко (кто-то в семье ведь должен был
быть украинцем!) с Ямайки и всемирно известный
француз Дежавю.

В дальнейшем разговор
шёл преимущественно на английском, причём
господин Перфецкий, посланник Украины, выказал
хорошее и очень хорошее знание этого непростого
языка.

- Hi, man! – приветствовал его
полосатый метис

- My name is John Paul. And your?

- Stakh, – ответил вполне
правильно господин Перфецкий.

- Great! – обрадовался
господин цветной всеми своими зубами.

- Very nice! – и тут не
сплоховал господин Перфецкий.

- Oh, shit! – прижмурилась
на это госпожа Шалайзер. – Как хорошо он говорит! А
скажите-ка, Stakh, как нынче дела in your country?

- It`s all right, mam, -
успокоил господин Перфецкий. – We are the champions. Dead can
dance, mam…

При этих словах
компания громко рассмеялось на такую его
остроту, кроме госпожи Шалайзер, которой, если не
ошибаюсь, не слишком понравилось обращение
Перфецкого через "mam".

Господин Дежавю,
приступив внезапно к теме, красными своими
устами внушал о Свободном Обществе, переход к
которому есть воплощение самой Трудности,
особенно в странах, где и теперь ещё правят
Несвобода и Притеснение, эта презренная пара
сардонических Любовников на теле Зрелого
Человечества.

Проводимые в
несвободных странах реформы, по мнению господина
Дежавю, не могут никак выйти на правильный Путь к
Рынку, в то время как Медведь Тоталитаризма,
выпустив свои жертвы как будто в Новый Строй, на
самом деле подстерегает словно Пантера каждое
зерно их Превратности, чтобы при малейшей
возможности повернуть вспять Колесо Истории.
Наконец, если бы приехал сейчас наш славный
коллега Мавропуле, ему было бы что добавить на
эту дразнящую тему, окончил свою маленькую, но
непустую лекцию Дежавю.

И все собеседники
качнули печально головами: жаль, что до сих пор не
приехал Мавропуле.

- А знаете ли вы,
дружище, как следует называть нашего Джона Пола
по-венециански? – прервал Дежавю небольшую
неуместную паузу.

- How? – уже в который раз
не ударил в грязь лицом Перфецкий.

- Дзанипольо! – крикнул
изо всей силы Дежавю и со всей же силой хлопнул

Перфецкого по плечу.

Весь кружок снова
немного посмеялся, теперь уже и с госпожой
Шалайзер включительно, которая наконец, отведя
нашего господина Станислава немного в сторону и
глядя ему прямо в очки, зашипела так: – Dear friend,
хотел бы ты, чтобы мы наиграли пленочку с
интервью – долго и страстно. Не знаю, что ты знаешь
обо мне. Я делаю нон-фикшн. Я делаю bestsellers. Я хочу
писать про ваши реформы. Я хочу звать тебя в свой
отель. Я хочу разговора. Я хочу наиграть. Я хочу
тебя.

После этой речи,
вручив нашему неотразимому земляку свой
венецианский адрес на бумажке, она улыбнулась
стерильными зубами и добавила: – У меня есть очень
хорошие фильмы. У меня есть напитки со льдом. У
меня есть частное издательство. У меня чемодан
кондомов. Прошу перевести, – сверкнула она глазом
в сторону Ады.

Тут, не подав и намёка
на замешательство, наш старина Перфецкий пожал
её большую, прямо-таки мужескую ладонь и изо всей
силы хлопнул её по плечу, от чего у американки
даже дыхание перехватило, и ямайскому черноте
пришлось быстренько делать ей самокрутку, по
тревоге доставая свои курильщицкие причиндалы
из полосатого мешка-чрезплечника.

2
Dlatego też zacznę od rzeczy, które, choć wyglądają z pozoru na jak najbardziej obiektywne, na zbliżone do pewnej prawdy, w istocie zawsze wywołują ogromne wątpliwościami. Chodzi mianowicie o historię i geografię. Wydawałoby się, że cóż może być bardziej prawdziwego od stwierdzenia “Rzeka N. wpada do jeziora P.” albo “Bitwa między argonautami i atlantami miała miejsce w takim to a takim roku”? Ale proszę tylko spróbować zaakcentować mocniej takie stwierdzenie, i usłyszą państwo gwizd audytorium, albowiem każdy z obecnych ma własny pogląd na owe rzeki wraz z bitwami. Pogląd taki staje się – jak w każdej innej – że się tak wyrażę – nauce punktem, z którego obserwujemy zdarzenia. Bo czym jest dla Japończyka Daleki Wschód?
Kraj, z którego przywędrowałem, określają ze wschodu na zachód cztery wielkie rzeki: Don, Dniepr, Dniestr i Dunaj. W każdej z nich słychać echo sanskryckiego “dana”, co oznacza wodę. Pewien mądrala, usłyszawszy to kiedyś ode mnie, zmrużył oczy i zapytał, czy rzeczywiście znam sanskryt. Odpowiedziałem mu, że niestety nie, ale kiedy on używa słowo “clitor”, ja ani przez chwilę nie podejrzewam go o znajomość łaciny. Mając do czynienia z poszczególnymi słowami, prawie nigdy nie znamy należycie języka. Ale to taka uwaga przy okazji.
Zdeterminowany przez cztery rzeki mój kraj ma jednak od wieków znacznie bardziej fatalne problemy ze swoim położeniem geograficznym. Istota ich polega na tym, że górzysta i pagórkowata na zachodzie, lesista i błotnista na północy, przylegająca do dwu stosunkowo ciepłych mórz na południu, ziemia ta stanowiłaby zupełnie normalny europejski wzorzec, no może ciut za duży, gdyby nie wschód – północny, południowy i po prostu wschód: step, równina, pole, Azja. Walka tych dwu, a ściślej rzecz ujmując dwustu dwudziestu dwu geograficznych tendencji od samego początku określiła cały dramatyzm naszej sytuacji. Tam, gdzie Europa dopiero zaczynała powstawać, wyrastać, wznosić się, natychmiast wszczynała bunt Azja, żądając bezwględnie zaprowadzenia swego despotycznego, a zarazem anarchicznego statusu. Nie twierdzę teraz, że to źle. Mówię jedynie, że na tym polega jej istota. Owa istota zaś jest całkowicie sprzeczna z inną istotą – europejską.
Dlatego też jakakolwiek stałość, trwałość i ciągłość wyglądają w warunkach tej ziemi mgliście i niewyraźnie. Jacyś zagadkowi autochtoni rzeczywiście uprawiali na niej zboże i obrabiali metale już trzy czy cztery tysiąclecia temu. Ale cóż my o nich wiemy? Pokusy archeologii pozostają jedynie pokusami – najważniejszego i tak się nie dowiemy. Co mogą mnie obchodzić szczątki czaszek i zabarwione na czerwono szkielety? Żądam tekstu, a nie poszczególnych znaków. O nie-autochtonach, o przybłędach, koczownikach i im podobnych awanturnikach wiemy natomiast znacznie więcej. Przyjrzyjmy się bliżej temu karnawałowi plemion, z których każde od czasu do czasu uznawane jest za naszych protoplastów, i każde z nich w istocie jest nim, ale wszystkie razem rzeczywiście wlały swą wędrowną krew w żyły narodu, do którego, jak się wydaje, ja również należę. Informacji o nich najlepiej szukać w zabytkach piśmiennictwa dawnych wieków, w różnego rodzaju kapitalnych kompilacjach Herodota, obydwu Pliniuszy, Strabona, Ptolomeusza, Owidiusza czy też trochę późniejszych – Ammianusa, Jordanesa, Prokopiusza z Cezarei, Pseudo-Maurycego czy nawet w źródłach arabskich, jak Al-Masudhiego lub Abu Dharmiego, we wszystkich tych wspaniałych i dowcipnych wymysłach, które prawdziwością swoją mogą ustąpić co najwyżej świadectwu świętego Aureliusza Augustyna o podróży do Afryki Środkowej: “Będąc jeszcze biskupem w mieście Hippo, z kilkoma chrześcijańskimi niewolnikami udałem się do Etiopii, by tam nauczać Słowa Bożego. Spotykaliśmy tam mężczyzn i kobiety, którzy głów wcale nie mieli, oczy umieszczone były na piersi, a wszelkie pozostałe członki były identyczne z naszymi”. I nie mamy żadnych podstaw, by mu nie wierzyć! Tak kuszące są owe “pozostałe członki”, które są “identyczne z naszymi”.
Starodawna Ukraina stanowiła przestrzeń nie mniej fantastyczną, aniżeli opisana przez Augustyna Etiopia. Wystarczy choćby pobieżne wyliczenie wszystkich tych mieszkańców pól, lasów, gór i wód. Kimmeriowie, jeszcze przez Homera spowici mgłą tajemnicy w “Odysei”; czy oni istnieli, spytacie państwo – czy istniał Homer, zapytam ja; o Kimmerii wiadomo tylko tyle, że Rimbaud uważał ją za “ojczyznę mgły i trąb powietrznych”; Scytowie, którzy są w prostej linii potomkami czy to Heraklesa czy też może samego Zeusa, i dlatego mieszkają w pilśniowych budach na wozach; Issedonowie, którzy przegonili Scytów z nad Morza Kaspijskiego; Arimaspowie, którzy przegonili stamtąd tychże Issedonów, albowiem mają jedno jedyne oko pośrodku czoła i wiecznie walczą z gryfonami o złoto; Taurowie o byczych i capich głowach, Neurowie, z których każdy raz w roku w ciągu dnia bywa wilkiem; Amazonki bez prawej piersi, by celniej strzelać z łuku i Sauromaci, których narodziły owe Amazonki na skutek gremialnego obcowania ze Scytami; Androfagowie, którzy spożywają ludzkie mięso i nie uznają sprawiedliwości ni prawa Boskiego; Amodokowie również spożywający mięso ludzkie, ale żywcem; Melanchlajnowie, zwani Czarnopłaszczcowcami, jako że noszą tylko czarne odzienie; Saudaraci całkiem identyczni z Melanchlajnami, jednakże inne źródła mówią, że bardziej są podobni do Jazygów, Salów, Tisamatów i Roksolanów; z tymi ostatnimi nie należy mylić Reukanalów ani Rossomonów, ani tym bardziej Koistoboków, którzy wsławili się grabieżami na Bałkanach, przez co porównywano ich z Biessami; tymczasem Karpowie dali nazwę Karpatom, choć w owym czasie góry te nazywano Peukińskimi albo Kaukaskimi – co komu się bardziej podobało; Agatyrsowie, którzy śpiewali miast mówić, Dacy-Zawadiacy i wiecznie żywi Geci, którzy w istocie posiedli tajemnicę nieśmiertelności i dlatego większość z nich żyje po dziś dzień; Bastarnowie, z których rozmnożyli się Goci, Sklawowie, Herulowie, Rugiowie, Wandalowie, Tajfalowie, Gepidzi, Urugundowie, inaczej Burgundowie oraz inni bastardzi; wszystkich ich rozproszyli Hunnowie, którzy przybyli z nieistniejących pustyni, gdzie spali po szyję w piasku i odeszli w nieistniejące lasy, gdzie ukryła ich bujna zieleń; w drodze na zachód podbijali wszystkie inne narody, które im się nadarzyły, łącznie z Fanezjami, zamieszkującymi na zatopionej dziś wyspie na Morzu Azowskim, którzy mieli po pięć sążni wzrostu, marmurowo białą skórę i tak wielkie uszy, że mogli się nimi w niepogodne dni owijać, było ich jednak zbyt mało – tylko ośmioro; w ślad za Hunnami podążyli na swych stepowych kobyłach Kutrigurowie i Otrigurowie, choć inni twierdzą jakoby Utigurowie, Ururgurowie oraz Unugundurowie; Antowie inaczej Wenedowie lub też Pelazgowie dotarli pod nazwą Etrusków aż tu, na północ Włoch, choć bynajmniej nie twierdzę, że Wenecja to prastary ukraiński gród; jednakże wszystko to w proch obrócili po swym wtargnięciu Awarowie, za którymi popłynęli potokami barbarzyńców wszelcy Bułgarzy, Chazarowie, Czarni Kłobucy, Kara-Kałpakowie, Obrowie, Uhrowie, Pieczyngowie, Piesogłowi, Surojady i Połowcy – i żadne mury obronne nie mogły uratować przed pędzącą Azją tych bezmownych, zagadkowych i dotychczas nie nazwanych autochtonów, z którymi w końcu wynurzamy się z niebytu gdzieś tak w IX stuleciu, kiedy to zgraja skandynawskich obieżyświatów wymyśliła, że zjednoczy tę bezmowną wspólnotę, wszystkich tych Drewlan, Dulebów, Krywiczów, Dregowiczów, Uliczów, Tywerców, Polan, Chorwatów oraz “Czodów białookich” w jednym państwie, na czele którego staną oni sami, to znaczy dwaj czy trzej Normani, zawzięci pijacy i rozbójnicy, którzy nie znali ani słowa w miejscowym narzeczu, a sami siebie nazywali “Rusią”. Ta ostatnia okoliczność zapewne zachęciła autochtonów do uznania nad sobą obcego panowania.
Jak wyglądali ci ludzie, powszechnie nazywani “Słowianami”? Jasnowłosi i fizycznie zupełnie nieźle skrojeni, o jasnej karnacji, która łatwo zaczerwieniała się od słońca, oszałamiali bardziej cywilizowanych cudzoziemców najsamprzód brakiem schludności. U Prokopiusza czytamy, że Słowianie śpią i jedzą w brudzie, jak bydło, i to nie każde, a u Ibn Fadlana mowa jest o ruskich kupcach, którzy w ciągu tygodnia w dziesięciu myli się z jednego wiadra, nie zmieniając wody, smarkając i plując do niego. Słabym pocieszeniem – jeśli takie rozczarowania wymagają jakiegoś pocieszenia – są słowa tych samych uczonych i starannie wymytych Arabów o innych narodach eurpejskiego średniowiecza (tak więc Al Quacwini mówi o óczesnych Niemcach, że “nie istnieje nic brudniejszego od nich, myją się raz do roku albo dwa i to – brrrr! – w zimnej wodzie!”, a Ibn Rusta po spotkaniu z Wikingami zaznacza, iż “rzadko gdzie ujrzysz tak pięknych ludzi, jednocześnie jednak są głupi niczym osły i śmierdzą na milę”; przypuszczam, że dla współczesnego Szweda czy Norwega takie uwagi nie byłyby miłe).
Co robić? Stonaście plemion urządziło sobie wieczny karnawał w naszych genach.
Ale dlaczego tylko w genach? Czyżbyśmy nie wierzyli w inne mniej namacalne rzeczy? W te przeciągi energetyczne między wiekami, w owo bezustanne rozpraszanie aury po całej przestrzeni?
Przywykłem szanować różnorodność i złożoność. Oto tutaj, dzisiaj przed państwem zmuszony jestem uznać w sobie – w większej lub mniejszej mierze – Taura i Neura, Saudarata i Tisamata, Bastarna i Wandala, Androfaga i Pieczynga i być może jeszcze kogoś, Cygana, Żyda, Polaka i całkiem nie wykluczone, że Dowhana .
[...]
Ruch, nieustanny ruch, czarne dziury całych stuleci, przepaście w pamięci, brak formy i hierarchii, plazma, fermentacja – oto co jest uderzające, kiedy zanurzamy się w głębiny ziemi, o której zacząłem państwu opowiadać. Z miejscowych i obcych kronik, przynajmniej z tych, które ocalały z pożogi tysiąca i jednej wojny wszechczasów – przed Mongołami, za Mongołów i po nich – z pieśni, legend, mitów i innych wspaniałych dyrdymałów, a lepiej rzec – wersji (bo tak się umawialiśmy) wyłania się obraz kraju o wiele bardziej zadziwiającego niż ówczesne Indie czy Chiny. Krzyżują się nad nim wiecznie miecze komet. Procesje umarłych wychodzą w biały dzień z podziemnych mogił. Cielęta rodzą się z ośmioma nogami, a psy z dwoma głowami. Cerkwie zapadają się pod ziemię, a na ich miejscu pojawiają się czarne jeziora. Trąby powietrzne i gorący stepowy wiatr wznoszą ku niebiosom całe miasta wraz z sadami i budynkami, gdzie pędzą w nieznane, aż w otchłanie Tartarii. Na krzyżach przydrożnych same z siebie odwracają się obliczem ku zachodowi. Nie ma w tym nic dziwnego: ziemia ta nie zna Prawa Bożego, albowiem Bóg ją porzucił.
Ale jednocześnie jakże szczodrze została obdarzona! W “Traktacie o dwu Sarmacjach” jawią nam się takie bogactwa nieokiełznanej przyrody, że narzuca się skojarzenie z biblijnym mlekiem i miodem. “Ptaków jest tam tyle, że wiosną dzieci napełniają czółna jajkami dzikich kaczek, gęsi, żurawi i łabędzi. Psy karmią tam mięsem dzikiej zwierzyny. Rzeki wypełnione są niesłychanym mnóstwem jesiotrów oraz innych wielkich ryb, które płyną od morza w górę słodkowodnej rzeki, tak przepełnionej rybami, że rzucona w wodę spisa zatrzymuje się i sterczy niby w ziemię wbita”. Dzikie pole, ta kusząca terra incognita ukraińskiego Południa i Wschodu, wabi swoimi fatalnymi przestrzeniami wciąż nowych pionierów – cós na kształt amerykańskiego Dzikiego Zachodu po czterech czy pięciu stuleciach.
Trawa jest tam wysokości jeźdźca. Dęby liczą po tysiąc lat – z jednego takiego drzewa można wyciosać cały okręt albo pałac. Na poły fantastyczne tury, żubry i sumaki o złotych rogach i diamentowych kopytach olbrzymią niepłochliwą chmarą przemieszczają się tą bezkresną równiną. W usypanych do nieba kurhanach śpią w oczekiwaniu na godzinę X przedwieczni magowie, strzegący niezliczonych skarbnic. Ale zimą wszystko to przykrywa śnieg. Jest go tak dużo, że podobnie jak trawa latem, śnieg zdolny jest ukryć jeźdźca na koniu. Wiosną śniegi owe topnieją, zatapiając na dwa-trzy tygodnie całą okoliczną równinę. Wtedy miejscowi mieszkańcy wypływają na świat Boży w swych czółnach i zarzucają sieci rybackie, z pomocą których wyławiają całe mnóstwo różności: przepiórcze gniazda, rzymskie monety, kły mamuta, czaszki nieznanych monarchów, z których weseli koczownicy popijali wino.
Oczywiście taka ziemia nie mogła nie przyciągać licznych zgrai szczególnie barwnej ludności określonego autoramentu z różnych krajów. Wydziedziczeni magnaci i wyklęci duchowni, wędrowni żebracy, znający się na chiromancji, chironomii i chirurgii, muzykujący ślepcy, którzy wzięli na siebie misję i trubadurów, i kronikarzy, zbiegli chłopi, partacze spoza cechów, żacy, relegowani za wolnomyślicielstwo i sodomię, rycerze o podejrzanej genealogii i genitaliach bez podejrzeń, rejestrowi karciarze i szarlatani, jezuiccy kaznodzieje, czarnoskórzy akrobaci, nieuznani władcy nieistniejących państw, uczone obieżyświaty, poszukiwacze kamienia filozoficznego, sprzedawcy powietrza, wyznawcy kwiata paproci, degustatorzy soli wiedzy tajemnej, szynkarze, obeznani z mądrością chaldejską, dzieci pierwszej komunii świętej, świadkowie drugiego nadejścia, adepci trzeciej nocy, adwentyści dnia czwartego, moczymordy, socynianie, arianie, rastafarianie, trynitarze, antytrynitarze, ale nade wszystko – wolni kochankowie i kozacy, rezuny i bohuny, pijacy i rębacy, aniołowie stepu…
W naszych karnawałach zachowały się dane personalne co poniektórych z wymienionych postaci. Na przykład suzeren Karpat i Dunaju, książę Jarosław Ośmionóg (nazwany tak z powodu swego wścibskiego charakteru i wszędobylstwa). Albo Kozak Jamajka – rzadki okaz poszukiwacza przygód, który wykradł z wyspy Chios galerę turecką i przybił aż do wybrzeży Antyli, gdzie dał początek rodowi Oszczyrków. Albo też filozofujący kat Pawło Macapura, jeden z ojców średniowiecznej mafii narkotykowej, którego powieszono za miłość do ludzkiego ciała. Lub szkocki charakternik McNis, który dochrapał się stopnia pułkownika u kozaków i dziś znany jest całej Rzeczpospolitej jako Maksym Krywonis…
Cudzoziemcy na Ukrainie to w ogóle odrębna i wielce rozległa materia. Zatrzymam się jedynie przy kilku Włochach, przede wszystkim ze względu na swą miłość do wszystkiego co włoskie, ale także dlatego, że dla każdego Włocha Ukraina mogłaby być rodzoną matką.
Pomijając szeroko znane postacie epigonów wzniosłego quatrocento, którzy nie znaleźli zbytu na innych co bardziej wysuniętych na zachód ziemiach, przybyli do nas, nafaszerowani po brzegi architektonicznymi, malarskimi, erotycznymi i filozoficznymi ideami, wszystkich tych bohaterów płaszcza i szpady na kształt Pietro di Barbony, Pawła Rzymianina, Ambrosio Przychylnego, Kallimacha Buonaccorsiego i jeszcze późniejszych Rossiego, Rastrellego, Corassiniego i innych; wspomnę tu pobieżnie tych, którzy choć o wiele mniej znani, są osobowościami zupełnie nieprzeciętnymi i wręcz egzotycznymi. To przede wszystkim właściciel objazdowego zwierzyńca Michelaniolo Romano, który jako pierwszy pokazał mieszkańcom mojego kraju żywego nosorożca, (wcześniej jedynie czytali o nim w popularnych “Fizjologach”, zapewne bizantyjskiego pochodzenia). To poza wszelką wątpliwością konsul Republiki Weneckiej Bandinelli, który zamieszkiwał budynek ze skrzydlatym lwem we lwowskim rynku i urządzał niezapomniane regaty z muzyką i śpiewami po rzece Połtwie i jej kanałach. To również dyplomata i poeta, poseł Wenecji u kozaków Alberto Vimina da Ceneda (w rzeczywistości Michele Bianci), który tak zasmakował w miejscowych miodach i nalewkach, że nie zechciał powrócić do Włoch i pozostał przy Wojsku Zaporoskim pod imieniem pisarza Michaśka Pianki i skończył na białą gorączkę w budżackich stepach. To także syn wędrownego Cygana i kapuańskiej praczki Pietro Mogigliani, który po przyjęciu greckiego wyznania wybił się i został metropolitą, a potem założył w Kijowie akademię, gdzie nauczano wedle włoskiech wzorów siedmiu wolnych nauk; do końca swoich dni ten poważny hierarcha nie mógł się pozbyć romańskiego akcentu w wymowie, przez co wołano nań “Wołoch” albo “Mołdawianin”. To w końcu również Giovanni Mazeppa, gałązka wygasłego lombardzkiego rodu, który zrobił karkołomną karierę polityczną najpierw za panowania Piotra Pierwszego, a później na dworze króla Szwecji Karola XII. Mógłbym kontynuować ten imponujący rejestr.
By jednak skończyć z tematem naszych kontaktów historycznych, muszę podkreślić, że i Ukraińców przyciągała do siebie bella Italia. Uważali oni, że zdołają się tu czegoś nauczyć, więc pokonywali pieszo Alpy, by spocząć na soczystej trawie nieopodal Bolonii albo Padwy, nad brzegami wiecznych rzek, w cieniu drzew pomarańczowych. Wspomnę przy tej okazji choćby Jurka Kotermaka (inaczej Georgius Drohobicius), autora pierwszej drukowanej w Rzymie księgi, doktora filozofii, medycyny i astronomii, rektora uniwersytetu w Bolonii, którego wykładom przysłuchiwał się Mikołaj Kopernik, uważany co prawda za jednego z najsłabszych uczniów i nie raz wyrzucany za drzwi, jako że poważył się głośno mówić o jakichś bzdurach sprzecznych z naturą, jakoby Ziemia obracała się wokół Słońca. Do dziś pokutujemy na skutek tych kopernikańskich mistyfikacji.
Nie wspominam tu już o tym (a warto byłoby), że sławny malarz wenecki Vittore Carpaccio pochodził, rzecz jasna, z Karpat, jak i ja, a prawdziwe jego nazwisko brzmiało Huculak albo Budzulak, a może i Bużdyhan.
A teraz mili państwo, zanim przejdę do końcowej części mojego przelewania z pustego w próżne, muszę się poskarżyć na skołowaciały język i suchość w gardle. Czy łaskawie nie zgodziliby się państwo na to, żebym szybciutko wychylił jakiegoś młodego winka z tego oto srebrnego kielicha? [Otrzymuje zgodę, pije wino].
Dość jednak kukiełek i masek. Po prezentacji egzotycznych ptaków i roślin warto przejść do przedmiotów o wyższym znaczeniu. Zebraliśmy się bowiem w epoce “postkarnawałowego bezsensu świata”. I pytamy: “co na horyzoncie”? A ja już od godziny plotę państwu o tym, co poza horyzontem. Choć być może horyzont to nie tylko to, co widnieje jako niedosiężne gdzieś hen przed nami. Być może dane jest nam ujrzeć prawdziwy horyzont, gdy tylko obejrzymy się i przykryjemy wierzchem dłoni ślepnące od zachodzącego blasku oczy? A propos, przodkowie mego narodu sądzili, że właśnie tam, za horyzontem, żyją dusze i ciała zmarłych. Jeśli to kiedyś okaże się prawdą, to bardzo chciałbym dotrzeć tam – na wspak, tyłem, plecami do przodu, nie oglądając się. Tylko w ten sposób mam szansę dogonić tę niewidzialną, ale wcale nie umowną linię.

4
Ta ziemia, o której tu dzisiaj tyle mówię, nie mogła, jak już państwo zrozumieli, nie narodzić mnóstwa poetów. Jest ich cały legion, w większości nikomu nie znani, oprócz samych siebie, ale jest nawet wśród nich kilka tysięcy szczęśliwców, których drukowano w gazetach i wydawano ich książki. Jeszcze więcej niż poetów mamy pieśni. Pewien hochsztapler naliczył ich około trzydziestu tysięcy. Mogę pochwalić się tym, że znam z dziesięć z nich.
Ale nie poeci i nie pieśni stanowią o istocie naszego karnawału. Są jedynie uzupełnieniem, dodatkiem, przyprawą dla osób szczególnie wrażliwych. Istnieje inny czynnik, inny bodziec. Dzięki niemu przeżyliśmy nawet najbardziej pustoszące nasz kraj wojny i według Pawła z Aleppo, pozostaliśmy “liczniejsi od gwiazd na niebie i piasku w morzu”. W końcu także dzięki niemu za każdym razem stajemy się sobą mimo pokus bycia kimś innym.
Mam tu na myśli misterium mężczyzny i kobiety.
Ukrainki mogę porównać co najwyżej z Włoszkami lub z Greczynkami. Każdy z was mógł widzieć takie kobiety u Tycjana. Przybyły z Armenii cudzołożnik jeszcze pięć wieków temu napisał o nich tak: “Wzrost raczej wysoki, aniżeli niski, włosy bardziej ciemne, niż jasne, oczy bardziej czarne niż szare, choć bywają także zielone. Zęby duże i białe, jednak nie za bardzo. Usta raczej wąskie niż szerokie, lecz przyjemnie się je całuje. Brwi równe, jak same to określają “pod sznurek”, nosy zaś bywają różne, acz nie tak piękne jak u naszych kobiet. Oddech przyjemny, głos nadający się do śpiewu, język żwawy. Szyje giętkie, ale w żadnym wypadku nie za długie, w sam raz. Ramiona szerokie, lecz w miarę, kształtne. Piersi raczej duże niż małe, czasem bardzo duże, niezwykle rzadko natomiast bardzo małe. Brzuchy piękne i ogromne, jak księżyc białe. O biodrach mógłbym opowiadać całe wieki, o pośladkach jeszcze dłużej, ale nie będę. Kolana, podobnie jak łokcie twarde, przyjemne w dotyku, wrażliwe. Łydki, jak i ramiona pełne, o gładkiej skórze, bez włosów. Stopy ogółem większe niż u innych narodów, ale to do nich pasuje. O tym, co między nogami znowuż ni słowem nie wspomnę, choć jest nader udane. Zapomniałem o uszach – raczej małych niż dużych. I o dłoniach – zdolnych do wszelkiej pracy, czystych”.
Niestety jesteśmy niewdzięcznymi istotami. Nasi mężczyźni do dziś nie nauczyli się właściwie cenić tego, czym ich obdarowano. Tatarzy, którzy przybywali z południa w ciągu stuleci wyłacznie po ten “żywy towar”, okazali się znacznie lepszymi znawcami. W całym mahometańskim/muzułmańskim świecie, a także tutaj w śródziemnomorskiej Europie czy nawet w Afryce sprzedawano wykradzione i pohańbione przez nich kobiety “o włosach bardziej ciemnych niż jasnych”. Moda na ukraińskie nałożnice łatwo wyparła poprzednie upodobania haremowych erotomanów do chudych Czerkiesek, wielgachnych Amazonek czy frygidnych Lesbijek.
Nasi mężczyźni okazali się raczej nie godni takiego bogactwa. Co czynili najlepsi z nich, by zatrzymać te kobiety i ustrzec je? Uciekali za porohy, w dzikie pola, kozakowanie, w bezżenność, w celibat. Po co? Aby popić do woli, połowić ryby, pobyć w męskim towarzystwie. Tymczasem kobiety, “o biodrach których można opowiadać wieki całe”, pozostawiali wszelkim niezgułom, hreczkosiejom, przyjezdnym lowelasom i wędrownym sztukmistrzom. A kiedy z południowego wschodu przylatywali łowcy kobiecych ciał, to nie było już komu ich bronić, bo niezguły przesiadywały trudny okres w szynku, lowelasi podążali w odległe dziewicze kraje, a sztukmistrze po prostu rozpływali się w powietrzu, albowiem po to są sztukmistrzami.
Pewna młoda Greczynka opowiadała mi, że wszystkie kobiety w Grecji zazwyczaj mają tak kształtne piersi, jak ona. Osiąga się to dzięki pewnemu sekretowi. Dziewczynki od dzieciństwa prawie karmią specjalnym ślimaczkiem żyjącym w winnicach. Wtedy zapytałem żartem, czy nie dają adekwatnego ślimaczka ich chłopcom. Jak wiele starań dokładają jednak Grecy do tego, by ich mężczyźni chcieli kochać ich kobiety! Aby ten niesamowity dramat, ten karnawał uczuć nigdy się nie kończył.
Tymczasem u nas wciąż trwa wielkie nieporozumienie płciowe. Nadal nie dość kochamy nasze dziewczęta. Wszelkie przejawy pełni istnienia, tego słodko-gorzkiego święta z jego darami i dziurami wyparło u nas biesiadowanie – ten erzac karnawału, gdzie nazbyt wiele się pije, je i połyka, gdzie “nawet coitus nie przytrafi się”, gdzie “dupy gwoździami przymocowano”, gdzie “ruszamy do ataku i grzęźniemy w strawach; jak rycerze złożymy kości swe w gościach” . A nasze kobiety stają się w ten sposób grube i usidlone.
Najbardziej kobiece z nich co dzień uciekają do zamorskich haremów – w większej mierze dziś niż trzysta lat temu, ale jutro w jeszcze większej mierze niż dziś – są ozdobą odurzających społeczeństw Zachodu i Wschodu na wszystkich szczeblach funkcjonowania: od brudnych portowych lupanarów do wysublimowanych snobistycznych orgii.
Na przekór temu wszystkiemu wciąż trafiają się wśród nas jeszcze tacy, którzy się kochają. Dzięki nim przetrwamy nawet teraz, kiedy wszyscy aniołowie odwrócili się od nas. Dzięki temu do dziś jesteśmy “liczniejsi od gwiazd na niebie i od piasku w morzu”. W końcu także dzięki temu wciąż jeszcze stajemy się sami sobą, choć tak silna jest pokusa wydawania się kimś innym.
Pozwólcie państwo, że zanim skończę, udam się do pewnego truizmu. Mam nadzieję, że niezbyt to państwa rozdrażni.
Tylko miłość może nas wybawić od śmierci. Tam, gdzie kończy się miłość, zaczyna się “bezsens świata”. Nie sądzę, by wówczas “na horyzoncie” mogło jeszcze “cokolwiek” pozostać. Oprócz pustki, rzecz jasna. Pustki, która pociąga, woła, przyciąga – jak jej się oprzeć w tym czasie “postmiłosnym”?
Nie chciałbym pozować na wieszcza i coś tu dzisiaj prorokować. Zaproponowałem państwa niewuadze jedynie szereg wersji, z których każda z osobna jest nieprawdziwa, a wszystkie razem wzięte są wzajemnie sprzeczne. A mimo to spróbuję nawet z tak beznadziejnej sytuacji znaleźć wyjście honorowe, to znaczy pewien wniosek. Jest to absolutnie niezbędne dla pełni kompozycji mojego tekstu. Ale nie więcej. Dlatego też proszę nie odebrać tego wniosku nazbyt poważnie. Proszę odnieść się do niego jak do kropki na końcu zdania. Albo jak do trzech kropek lub do znaku zapytania.
Pozostaję tradycyjnym systemie wyobrażeń. Jeśli pod Karnawałem rozumiemy skrajne napięcie sił życia w całej pełni i niewyczerpaniu czy tak samo wyższy przejaw bitwy miłości ze śmiercią (śmiercią jako pustką, anty-istnieniem, nicością), to istotnie nie powinien się on nigdy zakończyć, czy przynajmniej trwać tak długo, jak długo nie wyczerpaliśmy jeszcze swego kredytu u Niebiańskiego Widza. Stwierdzam to, nie, nie stwierdzam, wysuwam hipotezę, choć mogę wydać się przy tym równie staromodny, jak niestosownie wymyślony przeze mnie Jaropołk Nepomucy Kunsztyk, zmarły we właściwym czasie na zaćmienie świata.

* Fragment ten jest quasi-esejem wygłoszonym przez bohatera powieści – Stanisława Perfeckiego – na seminarium “Postkarnawałowy bezsens świata. Co na horyzoncie?” w Wenecji. W oryginale fragment składa się z trzech części, z których środkową – swego rodzaju interludium, opowiadające o tym, co robił prelegent podczas przerwy – pominęłam w tej publikacji ze względu na jej nieczytelność poza kontekstem całego utworu. W powieści wystąpienie bohatera zostało ujęte w ramy depeszy służbowej, przekazującej tekst i powiadamiającej o zachowaniu Perfeckiego. A oto początkowy fragment “depeszy”:
Uwadze Monseigneura polecam tekst referatu wygłoszonego przez Respondenta na seminarium “Postkarnawałowy bezsens świata: co na horyzoncie?” 9 marca br. w Wenecji. Wystąpienie Respondenta zaczęło się o jedenastej rano i z krótką przerwą trwało do dwunastej dwadzieścia trzy.
Cerina

przełożyła Ola Hnatiuk