in переклади

Двенадцать обручей (уривок)

И тем не менее наутро первого дня они конечно все проснулись – кто как, разумеется, и кто с чем.

Артура Пепу чуть ли не силой выдернуло из его сновидений, ему хотелось оставаться там подольше, довести дело до завершения, хоть какого-нибудь, но грохот, устроенный Ромой Вороныч в ванной (лавины сброшенных в раковину умывальника косметических безделиц вкупе со всяческими флаконами и аэрозолями), решительно прервал его блуждания в потусторонье. Теперь он лежал вверх лицом на своей половине двуспальной кровати, рядом с нетронутой полосой отчуждения между собственной территорией и жениной, и печально реконструировал в себе только что пережитое. Артур Пепа любил это меланхолическое утреннее обследование собственных сновидений.

На сей раз полночи он истратил на то, что все снимал и никак не мог толком снять какую-то с размытой внешностью девицу, скорей всего студентку. Поистине, это был один из скучнейших снов из тех, что случались в его жизни. Ему припомнилось, что в какой-то большей компании она вдруг бросила на него вполне красноречивый взгляд (в принципе, как он теперь понимал, ничего там не было, кроме обезьяньего любопытства) – но этого хватило, чтобы он, старый осел, вознамерился ее колупнуть. Потом они несколько часов о чем-то говорили, уединившись в одной из дальних комнат, при этом он очень удивлялся собственной простоватой изобретательности, когда всякий раз умудрялся выводить их беседу из безнадежного тупика, отыскивая какой-нибудь последний шанс для ее продолжения. К тому же они беспрерывно курили всякое говно, и Пепа, слегка побаиваясь, думал о неизбежном приближении первых поцелуев. Студентка, как нарочно, оказалась довольно неосведомленной, она, правда, что-то такое слыхала о своем собеседнике как об интересном человеке, но очень слабо представляла себе, чем он вообще занимается, поэтому больше рассказывала о собственной жизни – о родителях, братьях и сестрах, и еще каких-то родичах из Пйотркова Трибунальского в Польше, да о какой-то Багире, которая привела враз четырех котят, и сколько у нее подруг, и кто из них настоящие, а кто только делает вид, будто они ей подруги, потому что в действительности это такие сучки (тут она раз десять, будто ее заело, с напором повторила «сучки, сучки, сучки»), но, в конце концов, перескочила на то, как все они ежедневно ходят на пары (при том сообщила расписание занятий в полном объеме с понедельника по пятницу, особенно запомнилась латентная цикломеханика в четверг) и как списывают друг у друга конспекты, прогуливают семинары, посещают кружок аэробики, потому что тренер по плаванию пристает, далее было о том, как им живется в общежитии, как они заклеили на зиму окна – и даже в общем умывальнике, причем в умывальнике большая половина раковин разбита, а также, как они готовят себе макароны по-флотски и ходят этажом ниже смотреть «Большую стирку». Отвечая что-то совершенно невпопад на ее вопрос о том, чем закончилась вчерашняя серия «Бандитского Петербурга», которую она пропустила из-за (внимание – сон!) метеоритной бури, он ловко перевел беседу на ее колготки, выслушав попутно историю о каком-то Славике с базара, который посоветовал ей носить на размер меньше. Имелись в виду, конечно, джинсы, в которые, несмотря на глухое разочарование Артура, неизвестно когда и как успела превратиться ее короткая юбчонка с разрезом. Потом настал черед преподавателей – и все они промаршировали, как по авансцене, перед деланно заинтересованным взглядом Артура, какие-то абсолютно лишенные харизмы пани и панове, что-то около двадцати фигур, каждую из которых студентка описала в деталях и не без ехидства («А Яков Маркович, химик, вечно портит воздух!» – радостно завершила она). Пользуясь неожиданной говорливостью девицы, Артур Пепа тем временем обдумывал свои дальнейшие шаги, памятуя о необходимости подобрать ключ, чтобы закрыться изнутри и, наконец, перейти к конкретным любовным действиям. Поэтому пока девушка, продолжая методично сбрасывать его ладонь cо своих коленей (джинсов на ней уже не было), рассказывала о нависшей над ней перспективе незачета по таксонометрии, он успел рассмотреть внимательно, что и где тут находится, и в результате решил, что еханый ключ должен быть не иначе как в унитазе, вмонтированном прямо в паркетный пол посреди комнаты – и ключ действительно оказался там, поэтому, вытерев его как следует бумажной салфеткой Tempo, он, как-бы беззаботно пританцовывая, приблизился к двери и успел запереть ее на два замка как раз в тот миг, когда неведомый лосяра принялся колотить в нее с противоположной стороны, вероятно, рогами. Девушка тем временем села на унитаз и вполне откровенно прожурчала свое пи-пи, как она сама это назвала, чего оказалось достаточным для того, чтобы лосяра за дверью угомонился и заглох. Потом Артур Пепа сказал ей, что он ее очень любит, но девушка лишь отрицательно качала головой и запрещала ему касаться даже груди, вместе с тем позволяя держать себя за руку.

Пришлось убеждать ее еще активнее, и он обнаружил в себе просто фантастические ресурсы любовной лексики (все эти куртуазные каскады так и остались там, во сне, хотя он помнил, что там был высший пилотаж), он говорил, что ждал ее всю свою жизнь, что он вообще однолюб, но однажды в жизни случается чудо, и сегодня оно случилось, и ему для полного счастья достаточно знать, что она где-то тут, рядом (самое смешное, что в этих порывах он как-то даже назвал ее ласточкой, от чего, проснувшись, почувствовал особенный стыд), при этом он обцеловывал ей руки и плечи, возбуждаясь все сильнее, он должно быть весь светился изнутри любовью и нежностью, и наконец она кокетливо сказала свое «ну хорошо, сегодня я тебе поверю», после чего улеглась перед ним на живот, уже совершенно голая. И тогда, попытавшись войти в нее сзади, Артур Пепа понял, что на самом деле ему не так уж и хочется, глупее всего было то, что на все это истрачено столько времени и усилий, а теперь оставалось разве что извиниться за беспокойство – и в ту минуту, когда последняя надежда на хоть какую-нибудь эрекцию махнула прощально рукой, за дверью снова стали бешено грохотать, на этот раз всяческими флаконами и аэрозолями, и под шум воды, пущенной в ванну его женой изо всех имевшихся там кранов, Артур Пепа разлепил глаза.

Вот так и лежал он теперь навзничь, раздумывая, можно ли такое сновидение считать эротическим, не является ли оно еще одним свидетельством уходящего времени, утекания жизни и – самое главное – не предвещает ли чего-то очень недоброго.

«Какой дурень, дурень, Боже, какой дурень!» – думала свое пани Рома. «Какой дурень, дурень, дурень», – не переставала думать она, садясь в свеженаполненною акриловую ванну причудливой формы.

Вода показалась ей слишком горячей, и она открутила холодный кран, одновременно думая о двух вещах: что вода горячая и что он дурень. К тому же он так быстро стареет, что это похоже на стихийное бедствие. И если бы все эти дуры, которых он, этот дурень, пытается соблазнить/которые пытаются соблазнить его, если бы все эти дурочки могли знать, как он стал слаб, бездарен и неинтересен и насколько он к этому охладел! Неужто точно так же выпрашивали бы у него автографы?

Да он просто дурень и больше никто, подытожила она, блаженно вытягиваясь в ванне.

Ей нравилось омывать этой зеленоватой, чуть пенистой водой свои довольно широкие, плавно округленные плечи. Плечи числились среди ее выдающихся достоинств. «Мне надо бы носить вечерние платья с открытыми плечами», – подумала она и представила себя в девятнадцатом веке. Мимо нее, тяжело дыша и потея, протиснулся сквозь толпу каких-то подлых аристократов Оноре де Бальзак. Довольно красноречиво при этом взглянув на ее декольте. «А бальзаковский возраст – это сколько?» – подумалось ей. То есть со скольких лет это начинается, уточнила она, открыв глаза. В каком возрасте моя кожа начала цвести по весне? Хорошо, что у меня впереди еще несколько весен.

Хорошо, что можно вот так лежать в этой зеленой весенней воде. И главное – сколько угодно – горячей и холодной. Это вам не Львов. Тут вам не по часам. Здесь вам всегда. Эти миллионеры могут все. Интересно, когда он к нам выйдет? И как он может выглядеть? Наверно, что-то такое лысое, с большим брюхом и узенькими щелками вместо глаз. Полтора метра ростом. Складки на затылке и т. д. Они обычно бывшие спортсмены, борцы. Трудно представить себя в постели с борцом. Вечно на лопатках. Разве что с борцом за независимость, сострила она.

«Вот – мое тело», – подумала она, привстав в ванне и сосредоточенно намыливаясь.

«Почему мое тело именно мое? – предалась она любимым софизмам. – Это так странно: думать о своем я, что такое я, почему я это я. В этом что-то кроется, от нас упрятана какая-то главная мысль. Это тело могло быть чьим-то. Почему оно мое?»

Ее тело с годами набрало немного веса, но не чересчур. Она все еще оставалась привлекательной – тут уж вне всяких сомнений, это покрытое легкой паволокой пара зеркало напротив не позволяло солгать (на самом деле зеркало, как и большая часть обломков искаженного Антимира, все-таки немножко лгало: оно слегка вытягивало и тем самым делало стройнее фигуры – сейчас как раз настолько, чтобы пани Рома оставалась вполне довольной своим телом).
«Дурень, – подумала она, – безнадежный идиот и законченный дурень».

Она не просто оставалась привлекательной – она была сексуальной. Ибо сексуальность – это прежде всего уверенность. Что-то такое она вычитала неделю назад в журнале «ELLE Україна». Ей эта формулировка очень понравилась своей стройностью и точностью: «Сексуальность – это уверенность». И действительно, черт возьми, размышляла пани Рома, чем еще может быть сексуальность, если не уверенностью, и разве можно представить себе неуверенного человека сексуальным! С того дня она решила быть уверенной. Она столько лет прожила в неуверенности, что теперь оставалось лишь уверенно брать все, что оставалось. «Почему самые важные для нас истины приходят так поздно»? – состроила она гримасу зеркалу и, конечно, показала сама себе язык. Язык ассоциировался с шарообразной формы мороженым, которое следовало долго, страстно и со всех сторон облизывать. «Это телевизионное», – правильно определила пани Рома.

Потом ей захотелось постоять на одной ножке, сделать несколько упражнений, например, ласточку. Она сто лет не делала ласточку. Линии шеи, плеч, спины, ягодиц и ног образовывали свои прекрасные дуги, полукружья и выпуклости. Она открыла для себя собственную совершенную пластичность. Ее с детства убеждали в том, что она неуклюжа.

Интересно, кто первым выдумал такую чушь? Любимый папочка с его маразмами? Ненавистная маменька с ее миазмами? А может, это он ей внушил, чтобы держать подле себя на коротком поводке, старый желтозубый мольфар?

Пани Рома никак не могла вспомнить, считалась ли она неуклюжей еще до Коли, или уже после нее. Еще до замужества или уже после него? Еще до школы или уже после нее? Еще до собственного рождения? Возможно, кто-то так решил за нее – и кранты?

Он следил за каждым ее движением, не позволял танцевать с другими, а сам танцевать не умел. И именно потому, сраный старый пес, он всем говорил, что его жена не танцует, что она – ой держите меня! – стыдится собственных движений! А теперь, сдохший старый мольфарище, гляди – вот как я – держите меня! – делаю ласточку!

Она просто не могла не поскользнуться, тяжело не плюхнуться в ванну, вздымая пенные брызги и выплеснув при этом на коврик с надписью «Слава Йсу!» добрую треть воды. «Идиот, – подумала она, – Боже, какой идиот, ушлепок и дурень!»

Чуть позже, массируя под душем слегка ушибленное и от того не менее соблазнительное место, она добавила: «Я стою между ними обоими». Ей хотелось продолжить эту свою мысль, но она была словно загипнотизирована. Я стою между ними обоими. Я стою. Меж ними. Обоими. Ясто. Ю. Меж. Нимиобо. Ими.

Позже, когда она уже вытиралась всеми пятью полотенцами, ее мысль продвинулась немного дальше: «Одного из них я люблю, второй мне нравится».

Хотя чего-то здесь не хватало. «Один из них любит меня», – твердо знала она. В отношении второго не было уверенности, поэтому о нем молчок. Одного из них я люблю. Один из них любит меня. Одногоизних я. Одинизних меня. Тело сделалось сухим и теплым. Несомненно, это было ее тело. Хорошо, что оно было ее.

Она снова стояла перед зеркалом – теперь уже вылезши из ванны. Она втирала в себя свой любимый крем от морщин.
«У тебя взрослая дочь», – послышалось гнусаво у нее за спиной.

O Scheisse , выругалась она по-немецки. Он снова тут! Она уже знала, что сейчас он прицепится сзади и начнет дышать ей в затылок, щекоча шею опущено-пшеничными усами. Его не увидишь в зеркале, но он тут. Она решила не оглядываться.

«У тебя взрослая дочь, – пропыхтело еще раз. – Подумай о своем возрасте. Ты моя».

«Убери руки, – подумала она в ответ, вздрогнув от холодного тисков на талии. – И отойди, исчезни. Тебя нет».
Но ей было властно повторено: Ты моя.

«Только не это», – подумала она, почувствовав, как он наклоняет ее вперед; она попыталась сопротивляться, но у него было в тысячу раз больше сил в холодных руках, и эти-то машинно холодные руки сомкнулись у нее на грудях, а потом одна из них прижала ее голову к эбонитовой поверхности туалетного столика перед зеркалом. «Не надо», – умоляюще подумала она, почувствовав, как что-то ужасно холодное, еще более холодное, чем руки, какой-то ледяной штырь с шишковатым жестким наголовником, силится вломиться в нее сзади. Ей хватило мига, чтобы понять, что любое сопротивление напрасно, и сейчас произойдет то, что уже не раз происходило с нею в ее снах и заканчивалось ее позорным капитулянтским оргазмом. Но, как только она поняла это, ощущая глубоко в себе первые безжалостные толчки ненавистного и сладкого поршня, так сразу же поняла и другое – это всего лишь сон, и из него можно в любой момент проснуться – стоит только захотеть.

Поэтому она незаметно освободила правую руку из-под навалившегося на нее смертельно-ледяного груза, и наугад потянулась к шторе справа от зеркала, чтобы отогнать его брызгами дневного света. Она еще слышала, как посыпались со всех полок попутно задетые нею неисчислимые, главным образом венские, флаконы, аэрозоли и тому подобные прибамбасы, как все это загремело разноцветной лавиной в умывальную раковину и на кафельный пол, а потом световая белизна резанула ей по глазам, ледяной поршень вдруг обмяк, ослаб и безболезненно из нее выскользнул.

Вода в ванне успела остыть. Пани Рома снова отвернула горячий кран и, понемногу приходя в себя, даже не удивилась, увидев повсюду – на полу и в умывальной раковине – следы своей недавней борьбы, о которой тот дурень, дурень, дурень и конченый идиот в соседней спальне не был способен даже догадываться.

Режиссер Ярчик Волшебник тем утром перечитывал сценарные варианты видеоклипа, который он прибыл сюда снимать. Речь шла о многоминутной рекламе чудодейственного «Бальзама Варцабыча» – поразительно гадкого и вероятно небезвредного для здоровья потребителей пойла, которое недавно появилось на рынке алкоголей и никак не могло пробить себе дорогу среди широко известных и признанных конкурентов. Не помогала ни смехотворно низкая цена в шесть гривень шестьдесят пять копеек, ни тускло-болотный цвет изделия, что по идее производителя должно ассоциироваться с карпатским долголетием, ни даже вполне симпатичный слоган «Споконвіку і назавжди» , старательно выведенный ложнославянской вязью на этикетках. Исправить ситуацию могла только навязчиво-громкая рекламная кампания. Продукт, заказанный Волшебнику, планировался для всех телеканалов страны, хотя – и представитель заказчика не скрывал этого – генеральной целью был выход на НТВ, СТС, ТВН, RTL, а также даже на MTV.

«Знаешь, ты возьми телку, или лучше двух, – выкладывал свои пожелания по проекту представитель заказчика, короткошеий бычара без указательного пальца на правой руке и большого на левой, – возьми двух телок, одень их такими, знаешь, гуцулками, вывези их на полонину и…»

Дальше представитель заказчика не говорил ничего, только лишь доливал в свой стакан балантайнса и одной из беспалых ладоней закидывал себе в акулью пасть пригоршни земляных орешков, перемалывая их одновременно всеми четырьмя рядами зубов. Что должно было происходить после его неоднозначного «и», входило, очевидно, в окончательную компетенцию режиссера-постановщика. Они ему верили как деятелю культуры, и представитель заказчика не забыл это подчеркнуть. Это происходило во Львове, семь с половиной недель назад.

А сейчас Ярчик Волшебник читал в сценарной заявке № 1 вот такое: «Солнечным полонинским утром пара одетых в колоритнейшие образцы гуцульских народных костюмов молоденьких девчат весело бегают по траве. Вокруг них летают мотыльки. Девчата смеются очень весело. На них красивые сапожки ниже колен. Одна из них срывает красивые цветы. Вторая сплетает из них красивые веночки. Когда оба веночка готовы, красивые девчата одевают их на себя. Одна из них кладет руки на плечи другой, а та свои ей на талию. Они кружатся в вихревой гуцулочке. Колени. Танец делается все быстрее. Девчата кружатся то в одну сторону, то в другую. Колени плюс. Музыка становится все быстрее. Наконец они падают друг другу в объятия, их губы сливаются в поцелуе. Они целуются все страстней. Голос диктора: Споконвіку і назавжди: пісенний край завзяття і труда . Появляется бутылка «Бальзама Варцабыча» на полэкрана. На второй половине экрана – девчата, они все еще жадно целуются. Голос диктора: Бальзам Варцабыча – как поцелуй горянки. Дозволь себе смочить губы».

«Интересно, сколько они платят этим засранцам за подобную пачкотню?» – подумал Ярчик Волшебник, брезгливо отодвигая в сторону сценарную заявку № 1 и погружаясь в сценарную заявку № 2.

Там писалось: «Солнечным полонинским утром пара молоденьких девчат в веселых желто-черных полосатых юбочках и с прозрачными веселыми крылышками за спиной весело перелетают с цветка на цветок. На одном из цветков они начинают кружиться в вихревой гуцулочке. Бедра. Танец делается все быстрее. Девчата кружатся то в одну сторону, то в другую.

Бедра плюс. Музыка становится все быстрее. Наконец они падают друг другу в объятья и их хоботки (на бумаге было ошибочно напечатано чеботки, но Ярчик Волшебник не позволил сбить себя с толку) сливаются в поцелуе. Они сосут все страстней. Голос диктора: Издревле и навсегда: ни единого шанса для трутней. Появляется бутылка «Бальзама Варцабыча» на полэкрана. На второй половине экрана – девчата, они все еще работают хоботками (все-таки хоботками, убедился Ярчик). Голос диктора: Бальзам Варцабыча – как мед родины. Услышь гуденье живых пчел».

«Без политики не обошлось», – скривился Ярко Волшебник, в то же время невольно согласившись, что второй вариант выглядит получше. «Вот только как сделать, чтоб эти глупые прошмандовки летали?» – задал он себе серьезный технический вопрос.

(Тут стоит уточнить. Смета видеоклипа предусматривала гонорары, достаточные для того, чтобы пригласить пару вполне пристойных моделек пусть не из какого-нибудь киевского, то уж по крайней мере из любого львовского агентства. Но Ярчик Волшебник как опытный исполнитель подобных заказов уже привык относиться к сметам творчески, без устали маневрируя между статьями расходов. Таким образом, знакомый деляга, бывший культмассовик из Чертополя, подбросил ему двух местных бедолаг-стриптизерок, крашеную в черный цвет блондинку и крашеную в белый брюнетку, соответственно «Лилю» и «Марлену», так он сам когда-то их назвал. Те готовы были клюнуть на любой мизер, поскольку уже добрых полтора месяца ничего не зарабатывали в связи с великим постом. И это как раз они были только что мысленно названы глупыми прошмандовками).

Но в папке еще лежала последняя сценарная заявка № 3: «Глухой полонинской ночью проходит тайный обряд мотоциклистов где-то на зачарованном карпатском кряже. Они носятся вокруг огромного костра, потом соскакивают с машин и начинают танцевать, передавая из рук в руки разные бутылки («Джим Бим», «Курвуазье», «Акапулько», «Смирнофф») и по очереди припадая к ним. Калейдоскоп лиц, отблесков огня на камнях и траве, вспышки разноцветных жидкостей. Жребий падает на двух девчат. Одна из них черная как ворона, другая белая как голубка. Это выясняется, когда они снимают свои мотоциклистские шлемы. Они остаются в центре хоровода и, почти облизываемые языками пламени, начинают сбрасывать с себя мотоциклистскую кожу. Все бородачи просто замирают вокруг в напряженном ожидании с похотливыми разинутыми рожами. Но через мгновенье девушки уже танцуют гуцулочку, одетые в колоритнейшие образцы традиционных народных костюмов. Все снова пускаются в пляс вокруг них, а бутылка, которую теперь передают по кругу – только одна, зато хорошо узнаваемая бутылка. Остатки из нее выплескиваются в огонь, жидкость взрывается, над костром вздымается большой столб света, и вдруг вокруг начинает шевелиться земля. Девчата продолжают танцевать, а тем временем из-под земли восстает гигантский скелет, за считанные секунды он обрастает мясом, волосами, одеждой, молниеносно проносится в обратном порядке через все стадии и кондиции человеческой физиологии, постепенно переменяя личину мертвеца на личину старости, а ту – на личину зрелости и так далее – и вот перед нами уже молодой красавец-парень, он вертит обеих девчат – черную и белую – в неистово бешеном вихре гуцулочки, крепко-накрепко ухватив их руками ниже талий. Музыка делается все быстрее. Голос диктора: Издревле и навсегда: своего не чуждаемся. Появляется бутылка «Бальзама Варцабыча» на полэкрана. На другой половине экрана – улыбающийся парень и счастливые девчата в его объятьях в постели. Голос диктора: Бальзам Варцабыча – как живая вода. Поднимет даже не набальзамированного».

«Вот это класс, – подумал Ярчик Волшебник. – Тут бы я разгулялся. Энья, Мерилин Менсон, Катя Чили. Стенли Кубрик. Стивен Спилберг. Фредди Крюгер. Спецэфекты, графика, анимация, фотошоп, корел драв. Найти десятка два приличных мотоциклов – тоже не проблема, да и пару нормальных небритых байкерских рож тоже. Мертвяка найду классного, и старого козла. Но где мне взять этого молодца-красавца? Эдакого красавца-молодца?»

Ближайшее мужское окружение как-то и вправду все меньше соответствовало мифологическим стандартам. Было, правда, несколько более-менее декоративных актеров, но их в последнее время приглашали в рекламу настолько часто и неразборчиво, что их захватанные физии просто перестали выстреливать, ощутимо надоев всему свету или, по крайней мере, отдельно взятой стране. Поэтому Ярчик Волшебник совершенно справедливо задумался над проблемой главного героя и, почесав рыжую волосатую грудь, двинулся на поиски кухни, а там обещанного в договоре – как обязательная составляющая трехразового ежедневного питания – завтрака.

– Да ничо, – сказала Лиля, беспородная, но вполне ладная кошечка, потягиваясь в постели.

– Нормально, наверно, – согласилась с ней Марлена, кошка номер два, только черная, вылезая из-под призеркального столика, под которым только что нашла потерянную золотую сережку.

Они были лучшими подругами и никогда не ругались, поскольку любили друг друга, как сестры. И не только.

– Типа как в Чехии, – добавила Лиля. – В Чехии номера похожие: мебель, комнаты.

Как-то она действительно ездила в Чехию, где ей обещали место танцовщицы в – как это называли вербовщики – главном варьете города Праги. Но ей так и не удалось пересечь словацко-чешскую границу, и она полгода с лишним прозябала так называемой посудомойкой (сто баксов в месяц и все тебя трахают ) в каком-то долбанном погостинстве на окраине Лептовского Микулаша. Но об этом знала только она.

– В Чехии классно? – спросила Марлена, вкалывая перед зеркалом вновьобретенную сережку в ухо.

– Как в Бундесе, – вздохнула Лиля. – Почти так же.

Она где-то слышала это сравнение, в каком-то поезде. Там ехала такая знающая все на свете дама, на весь вагон сообщавшая, что в Чехии они почти как в Бундесе живут. Теперь Лиля воспользовалась подсказкой памяти.

– В Польше тоже так ничо, – уверила Марлена. – Там триста в месяц получают.

– И ты получала? – не без сомнения спросила Лиля.

– А то нет, – твердо сказала Марлена, делая вид, будто не замечает сомнений подружки. – Иногда, правда, и меньше.

– А ты там тоже танцевала? – продолжила обустраивать свой капкан Лиля.

– А то нет, – повторила любимый ответ Марлена. – Классный такой бар, валютный. Так и назывался по-ихнему – Бар Валютовы. Для солидняков. И фирмачи заходили, сидели.

– А чо Руслан говорил типа ты по вокзалам? – клацнул зубами Лилин капкан.

– Руслан? – переспросила Марлена, немного нервно хватая косметичку.

– Типа он на каком-то вокзале тебя вычислил, – уточнила Лиля зевая.

– Пиздит он много, – нашлась с ответом Марлена. – Ты шо, ему веришь? Он же придурок!

– Придурок, не придурок, а уже третью тачку поменял, – аргументировала Лиля.

– Большое дело тачки менять, – парировала Марлена, высыпая из косметички на столик все имеющееся достояние. – Пусть он лучше расскажет, как его с селедками на штуку баксов кинули.

Лиля еще раз по-кошачьи потянулась и села в кровати.

– Пани Валевска? – спросила она через минуту, глядя, как Марлена приступает к покраске век.

– Эсти Лаудер, – ответила на это Марлена, решив ни в чем не соглашаться с подругой.

– Мне больше МаксФактор. Или Ревлон. – Лиля начала снимать через голову куцую ночную сорочку, собственно говоря, комбинашку. – Эсти Лаудер у нас в основном паленый, – добавила как бы между прочим.

– А я не у нас брала, – замахнулась на превышение Марлена. – Мне подарили. Мущина один из Бенилюкса, бизнесмен.

– Я тебе скажу, что в загранке все равно как бабки получать, – вернулась к теме Лиля, найдя наконец у изголовья на полу свои символические, как она их называла, труссарди. – Лишь бы платили нормально.

– У тебя складка на животе, – заметила Марлена. – Пресс бы подкачать.

– На любителя, – махнула рукой Лиля.

– Скоро не сможешь нормально на сцене выглядеть, – не отставала жаждущая реванша Марлена.

– А мне по барабану, – чуть вскипятилась Лиля. – Все равно не намерена до конца жизни перед мужиками под музыку раздеваться.

– Глупо, – пожала Марлена плечами, завершая молниеносную роботу с веками и переходя к губной помаде. – Ты ж и так ничо не умеешь! Орифлейм, – сообщила она же через минуту, показывая Лиле свою губную помаду.

– Большое дело, – не сдавалась Лиля, решительно вставая с постели и порывисто застегивая бюстгальтер. – Ты Леську из тридцать второй группы в училище помнишь? Крашеная такая, ничо особенного! Так она теперь в Италии, в этой, ну такой город с водой типа как Венеция, знаешь? У нее там типа место в платном туалете – просто сидеть весь день. И получает нормально, а еще вроде мужика нашла, какого-то армяна или грека или типа того. И уметь ничо не умела, даже на сцене раздеться…

– Платный туалет? И просто сидеть? – Марлена даже ненадолго приостановила намазывание губ.

– И просто сидеть! – продолжила атаку Лиля, по давнему обычаю всех прародительниц уперев руки в бока. – Ну, там типа порядок поддерживать, жетоны продавать…

– Все равно это работа, – покачала головой упрямая Марлена.

– А у нас не работа? Не, ну ты скажи – у нас не работа? – Лиля встряхнула выбеленной гривкой, не отпуская собственных боков из собственных же рук. – Танцы называются! Бальные танцы! Не бальные, а ебальные! Знаем ихние танцы – каждому только бы полапать на халяву, а то и трахнуть надурняк! И все бабло кидалам, а нам… Знаешь, сколько нам достается?

– А то не, – сказала Марлена.

– Ничего ты не знаешь, гуцулка дурная, – возразила Лиля. – Нам шесть с половиной процентов достается, поняла? Шесть целых, пять десятых!

– Сама ты гуцулка, – не удержалась Марлена, швыряя в Лилю пустой, к сожалению, косметичкой. – Гуцулка Ксеня ! – добавила она, чтобы допечь окончательно.

Однако Лиля на это только показала ей средний палец – жест, которому научилась от знакомого Паши из налоговой – и исчезла за дверью ванной комнаты.

– Зубы почисть! – крикнула ей вслед Марлена.

Она не видела снова показанного ей из-за двери среднего пальца, зато услыхала, как в унитаз громко спустили воду.

Юная Коломея Вороныч, или если угодно просто Коля, уже давно ощущала сильный голод, поэтому, так и не дождавшись ни знаков внимания, ни признаков пробуждения из комнаты стариков, самостоятельно двинулась навстречу собственному приключению. К счастью, поиски кухни не заняли много времени – прошмыгнув мимо двери с надписью ДЕФЛОРАЦИОННАЯ и почти не обратив внимания на другую дверь с надписью LASCIATE OGNI ESPERANZA , она наконец оказалась в угловой кладовой, где сразу бросилась к изъеденным шашелем старым буфетам. Коле подумалось, что больше всего ей сейчас хотелось бы сырного пирога – и она тут же его нашла. Пирог был довольно свежий, кто-то уже отрезал от него несколько кусков, но большая часть на блюде еще оставалась нетронутой. Кроме того, Коле хотелось молока, но этот компонент ее желания был выслушан невнимательно, посему пришлось удовольствоваться баночкой темно-зеленого елового меда, что само по себе тоже выглядело неплохо.

Коля присела к столику перед окном и, отламывая от пирога ломоть за ломтем, макала их прямо в медовую банку. При этом она смотрела на горы за окном, на мокрую от тающего снега траву, на ветер, почти беспрерывно барахтающийся в можжевеловых зарослях. День был солнечным, а пирог с медом очень вкусным. Коля старалась не чавкать, хотя была ужасно голодной, и ей нестерпимо этого хотелось. «Сырный пирог, – думала она. – Это классно, это просто кайфово!»

Однако полет ее мыслей был перерван бесцеремонным появлением в кладовой старого толстяка пана Доктора. Он вошел туда, протирая свои довоенные очки и счастливо жмурясь от солнечного света.

– Какая краса! – сказал Доктор. – Мое любезное почтение молодой панне. Хороший пирог?

Коля как раз наполнила рот сладко-густой массой, поэтому сумела отреагировать только невыразительным «угу».

– Утро и молодость, – не умолкал Доктор, усаживаясь рядом за столик. – Все, чем дышит настоящая поэзия. В вашем возрасте (он произнес моводость и водвасте, но было ясно, что на самом деле это слова – возраст и молодость), в вашем возрасте поэзией определяется каждое душевное движение. Вы любите поэзию?

– Да, – ответила Коля, проглотив.

– Да! – убежденно кивнул головой Доктор. – Тот период, которым вы сейчас, милая панна, имеете счастье наслаждаться, один молодой поэт когда-то назвал приветствием жизни. Вы, конечно, знаете, какого поэта я имею в виду?

Доктор взглянул на Колю чуть поверх очков, как доброжелательный экзаменатор.

– Да, – ответила Коля не совсем уверенно.

– Я знал, я знал, что вы знаете! – искренне обрадовался Доктор. – К сожалению, в последнее время наша молодежь не слишком ориентируется среди этих имен. Но вы не такая, я уверен. Ешьте, прошу вас, ешьте дальше, пирог очевидно очень вкусный, не говоря уж об этом чудесном горном меде! (Он сказал горьгом, но Коля все равно продолжила есть, правда, теперь уже как бы через силу).

– Богдан-Игорь Антоныч, – заговорил профессор через мгновение, открыто любуясь ее молодым аппетитом, – был и останется в нашей памяти как поэт прежде всего весны и молодости. Поэт весеннего похмелья – так он сам о себе сказал и лучше него не скажешь.

Коля не знала, что на это ответить, к тому же слово «похмелье» в интерпретации отчима значило для нее нечто иное, но Доктор, к счастью, вещал дальше:

– Вы, молодые, обычно не замечаете весен. Вам кажется, будто весна является чем-то настолько постоянно присутствующим в этом мире, что вы воспринимаете и принимаете ее без рефлексий. Это уже потом, значительно позднее, придет осознание, что все наши весны, как и наши лета, сочтены. «Ще мій сміх молодий і душа ще зелена» , – так вдруг прозревает поэт Антоныч. Прошу задуматься над этим еще. Не оно ли является начатком трагического в своей сущности открытия, что мы одарены преходящестью?

Профессор с улыбкой смотрел на Колю, от чего ей даже горный мед показался горьким медом. Она лихорадочно думала, что бы на это сказать, потому что ей стало немножко жаль старого хоббита, и она наконец спросила:

– Может, хотите немного пирога? Тут его еще много…

– О, благодарю сердечно, взмахнул руками Доктор, – мне нельзя сладкого. Сахарный, знаете. Когда-то я любил сладкое, особенно маковники моей тети. Но взгляните туда, за окно.

Какие прекрасные горы! Какое солнце! Горы и солнце – две вещи, что дарованы нам для полнокровного наслаждения кратковременной экзистенцией. В горах, где солнце ближе, – так это сформулировал поэт Антоныч. И еще он сказал: весна – как будто карусель!

Они немного помолчали. Коля сделала вид, будто тщательно пережевывает пирог. Но профессор явно не умел молчать слишком до

– Интересны еще и те, – заявил он через мгновение, – рационально необъяснимые образы, которые находит поэт, пиша о весне. Например, весны двенадцать обручей. Именно так: весны двенадцать обручей! Вы, милая панна, когда-нибудь считали ли до двенадцати?

Коля пожала плечами и подумала, что более глупого собеседника ей еще не встречалось. Но из вежливости вынуждена была собраться с духом и ответить:

– Считала.

– Прекрасно! – чуть ли не подпрыгнул на стуле профессор, словно только этого и ждал. – Тогда попытайтесь перечислить все двенадцать весенних обручей, о которых пишет поэт Антоныч.

Коля подумала «ага, сейчас» и назвала, что пришло ей в голову:

– Ну, первый обруч – это наверно… пояс невинности на девушках.

Она и сама не знала, отчего ей так сказалось.

– Чудесно! – снова заскакал китайским божком Доктор. – А второй обруч?

– А второй… Второй – это наверно… такой танец, когда все танцуют в круг. Ну там, стелют платок на пол и все со всеми целуются.

– Феноменально! Третий, четвертый? – приохочивал дальше Доктор.

Коля напряглась и сказала:

– Мне нужно еще подумать.

– Тогда пусть это будет чем-то вроде вашего домашнего задания, милая панна, -потер руки профессор. – Обещаете, что до конца каникул сможете перечислить все двенадцать обручей? А впрочем, не обещайте ничего – это, прошу прощения, из меня лезут мои отвратительные преподавательские методы (он сказал «метОды», но Коле было ясно, что имелось в виду). Не обещайте ничего – просто смотрите и наслаждайтесь!..

Чтоб не разочаровывать смешного господина, Коля сосредоточенно посмотрела в заоконный мир. Ей почудилось, что она кружится на пьянящей карусели где-то под самым небом.

Целая страна с лесами, ручейками и крохотными железнодорожными станциями лежала под нею. Но это быстро прошло – почти одновременно с влажным запахом подснежников.

Осталась только фигурка незнакомца, медленно поднимающегося от леса по делавшемуся все круче склону в сторону пансионата.

– Или, скажем, запахи, – угадал ее глюк профессор. – Весна в горах дарует нам такую богатейшую волнующую гамму! Вы знаете запах можжевельника? А хвои? А мокрых шишек? Или тех же подснежников? Или, скажем, перстача? Или просто – как пахнет глина, обычная глина, из которой все мы вышли и в каковую вернемся? И все это дано нам не поодиночке, а разом, единой трепетной субстанцией! Интересно, что Антоныч для всех этих ощущений находит один и тот же эпитет – «пьянящее». Но точнее этого не выразиться. Точнее этого не сказать, правда ведь?

– Правда, – сказала Коля, почему-то отодвигая на треть опустевшую медовую банку с медленными темными потеками на стенках.

– Или, скажем, звуки, – едва не закатывал глаза профессор. – Порывы ветра, неумолчный шум деревьев и воды, блеянье овец и колокольцы на коровах – вы их никогда не зрите, этих невидимых коров, но слышите, как они звонят своими колокольчиками. Добавьте сюда принесенные ветром людские голоса или птичьи крики. Вы, милая панна, конечно, любите птиц?

– Люблю, – сказала Коля. – Некоторых.

– Нужно всех птиц любить, – мягко заметил Доктор. – А каких птиц вы любите больше всех?

– Орлов, – сказала Коля, минутку подумав, чтобы не обидеть старика невежливым ответом. Хотя ей очень хотелось сказать «пингвинов».

– Пингвинов поэт Антоныч также упоминает, – попал в унисон профессор. – Кажется, в стихотворении «Полярия», хотя, возможно, и нет. «Полярия» или «Арктика». Вы не помните? Пингвинов или тюленей ?

– Забыла, – виновато пожала плечами Коля.

«Нужно порасспросить Пепу про этого Антоныча», – подумала она. Обычно она поддавалась маминым требованиям, вслух называя отчима папой. Но в душе оставалась свободной: никакое иное имя так разительно точно не характеризовало этого поганца, как его собственная фамилия. Пепа.

Профессор смотрел на нее с улыбкой. Она несколько раз отводила глаза, но вдруг решила не сдаваться и зыркнула в его очки смелым, долгим и даже отчасти нахальным взглядом – тем, который иногда репетировала с подружкой перед вечерним выходом в город. Про хоббитов ей было известно, что они немного боязливы. Через десять нестерпимо растянутых в вечность секунд профессор заморгал и сник, его улыбка чуть задрожала и скривилась, он капитулировал. Коле даже показалось, что он слегка покраснел.

«Смешной дедок», – подумала она.

За окном все было таким же красивым, с той лишь разницей, что фигура на склоне уже значительно приблизилась, и Коля могла побиться об заклад, что это шел австрийский знакомый ее мамы с чем-то желтым и белым в руках. (Карл-Йозеф как раз возвращался с утренней рекогносцировки и нес букет еще влажных крокусов – угадайте для кого).

– Да, конечно – хмыкнул наконец Доктор, скользнув стыдливым тайным взглядом по Колиным открытым ногам и довольно неловко поднимаясь из-за стола. – Благодарю, милая панна, за прекрасное общество. Мне было весьма интересно побеседовать с вами.

– Пожалуйста, – сказала Коля не совсем впопад.

Профессор так же неловко поклонился и, еще более неуверенный в себе, словно запутавшись в мешке собственной одежды, чуть задом и чуть боком пролез в дверь.

– Я при случае подарю вам свою монографию о поэте Антоныче, – пообещал ей уже из коридора.

– Подари своей тете, Плейшнер несчастный! – ответила на это Коля и ей сделалось так весело, что она снова потянулась к банке с медом. – Ходит тут всякая бестолочь, -добавила она беззлобно.

И тут из нее вырвалось что-то совершенно уж неожиданное:

– А третий обруч – это объятия моего далекого милого…

Уже после этого она услышала на крыльце тяжелую саламандровую поступь переполненного весной и крокусами Цумбруннена.

Джерело: http://www.flc-bookclub.com/ukr/read/andruhovich/dvenadtsatobrychei/

Написати відгук

Comment