“There used to be dungeons here,” Neborak
said. Oh, the echo of ancient undergrounds
with names like those of girls or taverns—
“Dorotka,” “Under Angel,” and the one,
the cruelest “Tatarnia,” where eyes died first
and light hid in the armpits,
in the tongueless mouths!

This silence is meaningless now. It’s not even
a monument. And it’s not a river that had been
locked into sewers.

Although every one of us could have said:
“Lindens at the end of bloom are dying stars.
Streetcars are full of girls.”

Translated from the Ukrainian by Nina Shevchuk-Murray
Джерело: http://www.bu.edu/agni/poetry/online/2006/shevchuk-dungeons.html

How often, lost, did we walk
toward the light of the buildings, of which
there was left not a stone! . . .
And who will believe that it was the light we followed?

How often did we go looking
for the mouth of the river,
a bridge, and a peer
in the northern deserts of yards,
but who will believe that there had been a river?

It is only through us that the cities
transgress into oblivion.
We pronounce them
and find them different. However,
next morning you come to the square and recognize it:

Lindens at the end of blooming stand golden,
noiseless.

Translated from the Ukrainian by Nina Shevchuk-Murray
Джерело: http://www.bu.edu/agni/poetry/online/2006/shevchuk-circle.html

«Подорожні нотатки Павла Алеппського»
XVII ст.

З-над білих сорочок — подоба крил.
Ще зовсім юна кров. Найменші люди
зійшли у сон землі і тлін могил,
повітря сколихнувши, як прелюди.
Вони — мов мак, їх море звідусюди
іде в цей дім, в цей витоптаний діл.
З яких смертей, з якої тьми й полуди,
з яких кохань, з яких забитих тіл? —

З німих побоїщ і з гучних побід!
Сама любов зіп’ялась невтолима
в очах ночей!

І засвіт — у похід,

і ранні вдови з іншими очима
завмерлі, аж мовчать, аж наче схима
лягла на них. І янгольський політ
в сирітськім небі з квітами сухими.
І сто ворон, що кряче їм услід.

(до кого ви для чого ви де сто калік прочовгали.
де палі наче милі у тріщинах до дна
убогими дорогами натішитесь недовго ви
ангелики волошки блудна сарана
колючки пустирні
байстрючки псалтирні
потерчата хирні
ягнята ясирні
та лучче б ви в деревах ненародженні спали
та лучче б ви листками на чорну глину впали)

Але повік не вищезне трава
на згарищах!

Вони квітують рясно,

хоч біль, і страх, і язва морова,
і сіль-камінь кривавить юні ясна,
і сивий попіл обмітає небо,
і рікам переламано хребти,
і згіркле світло плеще променеве —
їм тут цвісти.

І в землю цю лягти.

(корабель дітей вирушає річкою
у сорочках найбіліших всі ніби херувими
ця земля збатогована вміє бути вічною
навіть палі проростають саджанцями живими)…

Джерело: http://www.poetryclub.com.ua/readpoem_metrs.php?poem=8552

ніби бачать
нашу змову:
кожен дотик -
теплий спалах.
І тоді ми знову (й знову)
переходимо
в дзеркалах.

На годиннику з гербами,
як завжди, година друга,
і крадеться вслід за нами,
може, туга, може, фуга…

Повз портрети
і портшези
з нами йде
луна від кроків.
Ми кудись надовго щезли
(двісті років?
Триста років?)

І, коли вже стане темно,
з неопалених покоїв
(я, здається, вівся чемно,
я нічого не накоїв),
у жаркі вогні неонні
повертаємось
навіки.
Я несу тебе в долоні,
і життя таке велике…

І кожен музичний мідяк — це визнання,
це шанс не померти з голоду, стати ґенієм,
перепустка до ювілейного залу,
десь поміж п’ятдесятими й шістдесятими,
де статурне сопрано і тенор з широким ротом
(і коли він його роззявляє —
на люстру летять солов’ї),
де вишивана публіка так достигає оваціями,
ніби чорна хмара гнівним дощем,
де медалі, і лаври, і сльози на бюстах хористок,
де немає зимового танґо, забутого ще у тридцяті,
а колючі, мов терня, красуні тобі несуть квіти,
і шукаєш у пустці невидимий акордеон,
але профіль тінистий напівобертається в ложі,
щоб тобі посміхнутись прихильно,
щоб закликати поночі, ніби в утрачений сад,
у прожиті міста, у стемнілий, віддалений рай —
перші неспокійні ночі
перші муки снів дівочі
і найперше слово — кохай

Наче в мушлю сповзав ти по сходах додолу,
обіймаючи акордеон, мов талію прачки,
і невже це був ти, і невже ти до танцю їм грав,
цим невмитим гостям опівнічних прокурених кнайп,
цим укладачам бруку і швачкам,
вуглярам, ковалям, копачам, сажотрусам, повіям,
і невже це вони, проштовхавшись до твого плеча,
все горланили: «Білу троянду-у!»
І за першими тактами більшали очі
недорослих танечниць, що, вену вколовши,
вилітали попарно на світло, немов на поміст,
і здіймалися білі ключиці в поривній задусі…
І тоді в цьому димі, в цих випарах, там,
поміж двадцятими, поміж тридцятими,
так розмито й непевно напівобертається профіль,
і ти ладен померти, і знову це танґо, і знов —
перші клятви і моління
перші стогони й боління
і таємна перша любов…

Джерело: http://poetry.uazone.net/default/pages.phtml?place=andrukhovych&page=andr54

Co za głupi pomysł – częstować piwem dziwkę
o drugiej w nocy,
podając się za biznesmana z Prybałtyki
na delegacji w Kijowie!

A jednak – jaka okazja
posłuchać, co wie tutejszy naród
o kraju, w którym żyje,
o tych, którzy nigdy już w nim nie będą żyli,
o tych, którzy nie będą żyli w ogóle.

Zabili go, opowiada,
do wielu rzeczy się dokopał,
był najlepszym dziennikarzem
w naszym kraju.

Nie mogę prostować jej pomyłek,
nie mogę wiedzieć, jak to było naprawdę,
jak naprawdę się nazywał.

Po prostu chce się wierzyć we własne kłamstwo:
jestem biznesmanem z Prybałtyki
(tak, biznesman z Prybałtyki!),
i już od samego rana
w tym kraju
mam podpisywać umowy, oblewać je,
pić kawę, koniak, łykać atenolol,
wysyłać faksy i esemesy
i wracać co szybciej do swojej Rygi.

A ona
powtarza i powtarza:

Kikabidze,
Kikabidze jego nazwisko.

Sto baksów na miesiąc – pomyślałem.
I wszyscy cię posuwają.
To plus czy minus, jak to rozumieć, pomyślałem.
I w jakim sensie, pomyślałem, czyżby w dosłownym,
a może w przenośnym?
I w którym byłoby lepiej?
W dosłownym? W przenośnym?
Miałem nad czym myśleć, a pociąg
mknął sobie dalej i koła
jak głupie wystukiwały
jedno i to samo, jedno i to samo:
Sto baksów na miesiąc!
I wszyscy cię posuwają, posuwają!
Sto baksów na miesiąc!
I wszyscy cię posuwają, posuwają!
Sto baksów na miesiąc!
I wszyscy cię posuwają, posuwają!

Zgodnie z Peterem Zilagim
w ciągu ostatnich kilku lat
Węgrzy stracili światowy prymat
w samobójstwach
i teraz są tylko gdzieś w pierwszej
piątce.

To może oznaczać, że oni
odnajdują coraz większe porozumienie ze światem.
Czyli że coraz więcej ludzi rozumie ich język.
To równie dobrze
może nie oznaczać nic
poza przedwczesnością tego wniosku.

Zamówili mi taksówkę
gdzieś między pierwszą i drugą w nocy, kierowca
miał z osiemdziesiąt lat
i nie mówił żadnym turystycznym językiem.
Dobrze, że o takiej późnej porze
podróż z Pesztu do Budy
nie trwa zbyt długo,
inaczej przyszłoby mi jak najszybciej
opanować węgierski,
żeby jakoś podtrzymać z nim rozmowę,
co z jednej strony nie jest łatwe
po dwóch butelkach wypitej naprędce
palinki.

Przed mostem Wolności (Szabadság hid),
on, oczywiście, zapomniawszy, że nie jestem tutejszy
(zważywszy na jego wiek,
to wcale nie dziwne i nawet naturalne),
zaczął mi coś z ożywieniem opowiadać.
Tak, jakbym w swoim codziennym życiu
mył spalinowe lokomotywy na dworcu Keleti
i był w stanie zrozumieć na czym polega dowcip.

Chwytałem moment,
kiedy można w ślad za nim się uśmiechnąć,
Choć najśmieszniejsze było co innego:
on nigdy nie słyszał nazwy hotelu,
w którym mieszkałem.
Musiałem pokazywać drogę
gestami, i tylko katedra św. Mateusza (Mátyástemplom)
uratowała mnie a jednocześnie i jego.

Zapłaciłem mu znacznie więcej
niż należało, po czym dowiedziałem się,
że brakuje mu połowy zębów –
tak szeroko się uśmiechnął.
Czego mi pożyczył
na pożegnanie?

Dobrej nocy? Śpij spokojnie? Niech ci się szczęści,
synku, byłeś moim milionowym pasażerem?

To pozostanie jego i moją tajemnicą.
Tak samo jak ten chorobliwie opuchły młody Cygan,
który wąchał klej z foliowego woreczka
następnego dnia na wyspie Małgorzaty (Margit sziget).
Spotkaliśmy się wzrokiem,
tak jakoś wyciągnął przed siebie rękę –
odejdź, niczego tu nie widziałeś, znikaj.
To pozostanie naszą tajemnicą.

Nie wykluczam, że od czasu do czasu
on myje spalinowe lokomotywy na dworcu Keleti –
żeby tylko przeżyć, zjeść swoją kanapkę,
zapić piwem,
żeby tylko być bliżej Budy z jej zielonymi
wzgórzami.

Żeby tylko nie skoczyć do tego strasznego Dunaju,
w jego czarno-szare wody,
jednocześnie przesuwając swój ojczysty kraj (Mágyarország)
o kilka szczebli w górę
w światowej statystyce.

and it makes me feel so frustrated that our sharovars have faded
what the hell for, out of which underground faunas
the sea mowers-corsaires betrayed us in the battle
when father wanted to take that blessed place, freetown

there they have thirteen churches and an eternal war with cupid
and also thirteen abysses where silver and gold are hidden
young girls there are like vines growing quietly behing the walls
they’re dying to make love but they’ve been dressed in black

and now i drink moonshine together with dick the pirate
i tell him come to your senses, repent i tell him you bastard
is it really that if you’re european you don’t have to be a man
why the fuck have you sold yourself for thirty rotten escudos

and dick he’s a weird one he strokes a piebald parrot
pats me on the shoulder wrings hands up high
here’s a knight errant for you here’s all that green stuff
to be or not to be he says and burps i’m sorry

he says i have a slave girl with skin the color of cocoa
buy her oh my grey eagle it’s tough without a woman
no need to plant a garden he adds chuckling slyly
a garden grows out of her body with tobacco pineapples melons
you’ll make a lot of little cossacks take all of them into your host
however my neck my soul does not yield to a yoke

but i don’t even hear him i spit on his miserable entreating
my stallion my unfaithful one my thomas the apolstle
i will go out at sunset
make a flute out of sugar cane
sit down by the ocean
and now i am no more

© Translation: 1998, Yuriy Andrukhovych

From: A Hundred Years of Youth: A Bilingual Anthology of 20th Century Ukrainian Poetry

Publisher: Litopys, Lviv, 2000

ISBN: 966 7007 36 1

Translated by Vitaly Chernetsky

Перевод с
украинского – Игорь Кручик

Самойло (Самуэль) Немирич, этот не к месту
забытый и не ко времени увядший побег на древе
нашего национального бандитизма, привлекает
внимание прежде всего с точки зрения
стилистической. Стилистика его преступлений
базируется на абсолютизме свободы. Посему даже
об ужаснейших из его убийств и ограблений можем
со смелостию утверждать, что исполнены оне с недюжинным эстетическим чувством и
оставляют впечатление вдохновенного творчества.

Доселе жизнь этого подольского шляхтича,
который наиблистательнейшую толику своих дней
земных втуне истратил во Львове 1610-х годов, почти
не описана нашими, однажды уже расстрелянными,
историографами. Заместо сего, то, что находим у В.
Лозинского в "Правем i левем" (или, по-
украински переводя, "Правдой и кривдой")
писано слишком тенденциозно с польским уклоном:
Немирич неприятен автору хотя бы потому, что он -
некатолик и неполяк. Помимо того, происходит из
тех самых Немиричей, из которых и будущий
полковник Войска Низового Запорожского Немирич
Юрка – бесжалостный герой кампании 1648-49 г.г., поэт,
философ, еретик. (Немиричи вообще довольно охотно
переходили к арианству, что, кстати говоря,
присуще в то время не только им, но и таким
стародревним украинским семьям как Потоцкие,
Вишневецкие или Татомиры).

Что касается стихотворения, написанного как бы
о Самойле Немириче от его имени и опубикованного
в книге "Экзотические птицы и растения"
Ю.Андруховичем, К,1990 (цитируем сей текст)*

*САМУИЛ НЕМИРИЧ, РАЗГУЛЯЙ-ДУША, посаженный за
траханье малолеток в допр, сетует:

Был героем вчера тога кожаный плащ
разъезжал рысаками и жрал до отрыжки
нынче в башне сидишь обрыдайся пропащ
изнасиловав детку носившую пышки

знать по буху а может скосил тебя шиз
ибо сей прецедент безмотивен и жуток
так лежи в кандалах гулко брошенный вниз
ты кто пил и стрелял и сношал проституток

мог споить целый город блядей братанов
ты гудел и балдел щупал ляжки лодыжки
но себя обесчестил и шобло и львов
и блядей и отчизну и детку и пышки

ты теперь распоследний петух для ворюг
за дитя что не в силах ударить и муху
так лижи свою цепь и лежи аки тюк
ожидай свой каюк мерзкий свинтус по духу

много чести скормить требуху твою псам
спросит Грозный Судья не у яшки и мишки
у тебя но похоже не врубишься сам
похотел ты трусишки стянуть или пышки

захотел недотрогу и чистой любви
пролетавшей над рынком где рыла недобры
что же это за мир и поди проживи
если в нем только цепи и башни и допры

в этой гулкой дыре сердцу как-то не так
и на бога мне детка подумаешь благо
упыри и крысиные тыщи и мрак
и аминь тут навеки дебил-бедолага

то следует признать, что автор не дал себе труда
хоть сколько- нибудь углубиться в прошлое и
вывести достаточно неоднозначный и поучительный
исторический тип. Суть стихотворения – это,
собственно, чрезмерно выделенный, вырванный из
жизненного контекста и гипертрофированный т.
наз. "инцидент с пышками", который хотя на
самом деле имел место в биографии нашего героя,
но вообще-то был случайным и нехарактерным.

К тому же Андрухович допустил толику серьезных
неточностей и лексических несоответствий: в
частности, женщина, которая продавала на Рынке те
пресловутые пышки и которую воистину
изнасиловал стоя и всеобозримо наш герой,
затянув в подворотню дома Кампианов и прислонив
лицом к ступеням каменной балюстрады, в то же
время успешно отбиваясь от двенадцати лакеев
старого Кампиана и еще нескольких козлов из
магистата, так вот, женщина, которая, согласно
преданиям,
позднее до конца дней своих благодарила Господа
за такую приятную для нее неожиданность, давшую
возможность хоть раз в жизни познать настоящего
мужчину, эта женщина почему-то в стихотворении
фигурирует как "детка", "дитя". Очевидно
лишь затем, дабы бросить тень аморальности и
распутства на геройский благородный акт Самойла
Немирича. К тому же употребление Андруховичем в
своем стихотворении таких слов, как "шиз"
или "дебил" выдает полную и дремучую
неосведомленность автора в речевых реалиях
эпохи.

Самойло Немирич поселяется на Краковском
предместье Львова в 1610 г. Остается неизвестной
точная дата его рождения, но достоверно знаем,
что к тому времени (прибытия во Львов) ему
немногим более двадцати лет. Он чудесно фехтует и
держится верхом на лошади, со вкусом одевается,
покупая дорогие ткани и сукна исключительно у
венецианских и генуэзских купцов, отдает
предпочтенье хересу, мальвазии, хорошей музыке и
мадере. Его дом вскорости превращается в
пристанище для оригинальных изгнанников изо
всех уголков Старого Света; это преимущественно
известные инфамисы и извращенцы, цирковые
клоуны, убивцы, философы, оккультисты,
прославленные алхимики, содомиты, протестанты,
огнепоклонники, лилипуты и грабители. Свободное
время проходит в церемониях, пении и религиозных
диспутах. Едва ли не ежедневно Немирич в
сопровождении евонной ватаги отправляется в
путешествие по самым знаменитым городским
трактирам, где в охотку и любовно шутит: стреляет
из мушкета по бутылкам и песочным часам,
прибивает гвоздями бороды посетителей к стойке,
ломает им руки, ноги, носы, вытряхивает золотые и
серебряные монеты из ихних перегруженных
карманов, демонстрирует им свою голую жопу, бьет
окна и зеркала, топит магистратского подъячего
Щепьюрского в бадье, где заваривается кофе, а
судью Голомбока – в уборной, дает в глаз слишком
нахальным, ломает им ребра, мочится в их пиво, понуждает
поедать собственные экскременты, громогласно
поет и приплясывает, ну и так далее.

Современный читатель с некоторым недоумением и
даже осуждением отнесется к таким проявлениям
жизненной силы и здравой энергии духа, посему
имеет смысл тут молвить несколько слов о нравах
того времени. Убийство или вообще любое насилие
по действующей тогда Конституции 1577 г. не
считалось чем-то уж слишком особенным и
противоправным. Тогдашние юристы относились к
рассматриваемым нами злодеяниям скорее
философски, чем юридически, с изрядной примесью
юмора, иронии и христианского милосердия к
нарушителям. Сроки заключений были на диво
кратки и преимущественно условны. Так, за
убийство шляхтичем равного ему шляхтича (а
шляхтичи к тому времени составляли добрых три четверти
Рес Публики) надлежало год и три недели отсидеть
в крепостной башне, уплатив при этом две тысячи
золотых в казну. А за то же самое убийство, но с
задержанием убийцы "in ricenti" ("на месте
преступленья") – кара удваивалась: два года и
шесть недель плюс четыре тысячи денежной
выплаты. (Отчего-то задержание на месте считалось
фактором отягчающим, дескать, не попадайся,
болван, а убивай разумно, чтоб никто не видел.)
Наконец, никакой процесс, касающийся убийства,
попросту не мог состояться, если семья потерпевшего не
сумела притарабанить в суд его мертвое тело (была
такая особая юридическая процедура, именуемая
"презентация трупа"). Поэтому главной целью
для каждого доброхота, замыслившего мокрое дело,
было своевременно и надежно спрятать тело замученного:
пустить с камнем на дно Полтвы, сжечь в камине,
глубоко закопать в лесу, посечь на мелкие кусочки
и в таком духе. Кстати, в случае с судьей
Голомбоком, которого, как уже упоминалось,
Немирич утопил в дерьме, тело судьи так и не было
найдено, посему дело приостановили за
отсутствием состава преступления, а именно -
трупа судьи.

Таким образом, когда в июле 1612 г. добрые
знакомцы встречают Немирича в замастриновской
корчме Макольондры в хорошем расположении духа,
со стаканом хереса в руке и пухлой шалавой в
одних турецких чулках рядом, то на их вопрос, что
он тут поделывает, слышат в ответ: "Ге-ге, отсиживаю башню,
панове! Убил-де ноне старшего Исаковича и
схлопотал, слышь, три недели с годом. Обязан
сидеть, ведь иного не дано!"

(Исакович – караим-выкрест, химичил с
поддельными львовскими коврами, выдавая их за
персидские, поскольку в действительности они от
персидских воистину ничем не отличались. Однажды
Немирич вместе с приближенными
друзьями-головорезами Яшкой Бородавкой, Геником
Шулерманом и португальским мулатом Жоэлиньо
поймали сына Исаковича Захарию в борделе
"Четыре сиськи", где юный караим спускал папочкино достоянье,
силой стащили его с сотрудницы борделя Сусанны
Валигуры и потащили в винниковский лес, где
связали и бросили в пещере, оставив на страже
подслеповатого лилипута Птушека. Тем временем
протелефонировали старому Исаковичу, вымогая
пять тысяч золотых австрийских цехинов, в
противном случае угрожая расчленить молодого
Захарку на одиннадцать равных частей, приславши
впоследствии старому его (сына) голову, желудок и
половой член. Старый Исакович, прихватив кофр с
цехинами, шустро двинулся в сторону Черной Скалы,
где было условлено встретиться с Немиричем и его
командой. Между тем молодой Исакович сумел
выпутаться из пут (этот номер он неоднократно
видывал в исполнении бродячих циркачей и посему
легко исполнил его), оглоушил, то бишь убил,
спящего лилипута булыжником и пешком, минуя лес и
Галицийское предместье, направился назад в
бордель "Четыре сиськи", поскольку еще вволю
не натешился. Разъяренные его побегом, Немирич со
товарищи изрешетили старого Исаковича, потратив
на него целых восемь обойм. В довершенье
обнаружили в кофре отнюдь не цехины, а всего лишь
талеры, которые старикан, очевидно, в темноте и со
спеху перепутал с цехинами. Конец истории этой
читателю уже известен – городской суд и пир
Немирича с друзьями в замарстиновской корчме
Макольондры.)

Последнюю баницию Немиричу провозгласили за т.
наз. "дело зверинца". История эта имеет
весьма колоритный экзотический привкус. В 1616 г., в
мае-июне, на горе Погулянке остановился
странствующий бестиарий некоего Микельаньоло
Романо (под этим именем скрывался от инквизиции
известный фальшивомонетчик и отравитель Густав
Зуппе, кстати, выходец из Тюрингии): четырнадцать
клеток со всяческой индусской живностию, суть
львами, пантерами, лемурами, носо- и единорогами,
жирафами, антилопами, речными лошадьми
гиппопотамами, павианами, зебрами, ехиднами,
вампирами, инкубами и др. Ежедневно, в
особенности в воскресенье, отборнейшее
львовское панство сходилось на зеленую
Погулянку, где имелась возможность за
сравнительно невысокую плату порассмотреть всю
эту диковинную фауну, от которой, правду говоря,
сильно пованивало. В один из дней воскресных
Немирич и его друзья, вихрем налетя на бестиарий,
распахнули все клетки и выпустили некормленных
зверей на волю. При этом погиб португальский
мулат Жоелиньо, коего растоптал им же самим
выпущенный носорог, с которым он, старый ловелас
и зоофил, слишком беспечно попробовал
пококетничать. Испуганные, едва живые граждане
"наиболее верного из городов коронных
Леополиса" бросились врассыпную, а выпущенные
животные, загрызя некоторых и утолив первый
голод, помчались по улице Ленина (ныне
Лычаковская) вниз, к центру, и вскорости всецело
оккупировали обезлюдневший город, забавляясь в
клумбах, фонтанах и монастырских садах и
лакомясь отдельными прохожими. Владелец
зверинца Микельаньоло (он же Густав Зуппе) сходил
с ума от отчаяния, и тут Немирич запросил с него
тысячу сицилийских дукатов, чтобы звери вновь
возвратились в клетки. Зуппе радостно согласился
и тут же выплатил триста дукатов задатку. На
следующий день весь бестиарий на самом деле
вернулся в клетки. Используя бразильский яд
кураре, купленный накануне в аптеке ван дер
Вандена на Гетманских валах, Немирич и его
команда усыпили всех до единого монстров меткими
выстрелами из луков и привезли спящих на
Погулянку. Это одна из версий, но есть еще одна,
согласно которой твари сами возвратились в
клетки, покорившись ласково и грустно музыке, кою
Немирич исполнил для них на продольной флейте.
Как бы там ни было, но Зуппе все-таки выплатил
остаток дукатов Немиричу и в тот же день вместе
со всем караваном поспешно выехал из Львова.
Дукаты оказались все до единого фальшивы, и в
ночь на 22 июня Немирич и его ребята догнали
мошенника с обозом на Большом Шелковичном пути,
где изрубили всех, а животных вместе с клетками
сожгли.

Упоминавшийся выше аптекарь Ван дер Ванден был
в довольно тесных сношениях с Немиричем, поелику
изготавливал для него наркотические зелия и
колёса. Будучи генеральным поставщиком опиума
для двора турецкого падишаха и кокаина для
багдадского халифа, умелый голландец весьма
тонко разбирался во всех разнообразиях кайфа. По
его совету Немирич подсел на иглу и ширялся на
протяжении нескольких лет, в то же время изгнав
из дому приятелей и наперсниц и грустно уединившись.
Целыми днями не вставая с кровати, он заметно
похудел и как бы высох, вену тем не менее у себя
находил безошибочно. Смотрел без конца цветные
сны-мистерии и почитывал новейший труд
известного саксонского теолога Абрагама фон
Ашенбаха "Божественное Яйцо, или
Приспособления для Пыток Греховных",
намеренно выписанную им из Сорбонны. Заметки на
полях данной книги, его замечания и
подчеркивания свидетельствуют о недюжинном
овладении предметом и о возможном намерении
писать полемический труд.

Однако истинною причиною его в целом
меланхолического и даже депрессивного состояния
была любовь к тринадцатилетней Амальке, дочери
городского палача Стефана Небораки. Впервые
Немирич увидел ее из-за решетки, когда отбывал
наказание в башне-допре за известный по стихотворению
Андруховича "инцидент с пышками" (кстати,
тут следует все-таки отдать автору стихотворения
должное за мастерски описанное состояние
раскаяния и укоров совести, какие на самом деле
пережил тогда Немирич). Девочка ежедневно
приходила к папиной камере пыток вблизи башни -
носила отцу горячие обеды в горшочках, обернутых
шерстяными платками. Однажды она присела в
кустах пописать неподалеку от башни. Тогда-то и
обратил на нее внимание Немирич и сразу влюбился
так, как не влюблялся никогда и ни во что. Стены
его темницы были сплошь исписаны именем Амалии,
кроме того, обломком красного кирпича он
бесконечное число раз рисовал сердце, пронзенное
стрелой, девичьи губы, части тела и прочее.

Трагедия состояла в том, что юная панна Амалия
отринула его любовь. Выйдя из тюрьмы, Немирич
объяснился ей письменно, предлагая стать его
брачной супругой. К письму он приложил
шедевральный акросонет "Амалия Неборака".
Однако девочка в довольно резкой форме ответила,
что никогда и не подумает выходить замуж за
такого разбойника и развратника, что она небось
происходит из уважаемого порядочного семейства,
достоинство которого значительно бы упало в
глазах целого Львова от такого позорного
альянса, к тому же она давно и предано любит
своего жениха Пйотруся, сына резника,
- за то, что он кудрявый,
веселого нрава и как никто умеет начинять кашею
кровяные кишки. Следующим же вечером Самойло
Немирич повстречал в Кульпарке Пйотруся, сына
резника, и выпустил из него кишки, но это не
помогло: до конца дней своих Амалия ходила в
трауре, сберегая верность нареченному и проходив
в девственницах до конца своих дней – в его честь!